— И нас упредил Шелога, — сказал Негубка, — присоветовал ночью Волховом не плыть, а просить у тебя ночлега, игумен.
— Для доброго человека моя обитель завсегда открыта, — улыбнулся Ефросим. — Сердцами тревожимся мы за наших ближних. Да ныне и сами кормимся прошлогодними припасами. Худо стало.
— Нешто и ваши закрома опустели?
— А отколь им полниться?.. Весною, как стал Ярослав под стенами Новгорода, мы с помощью пришли. Снарядили обоз, а сами без зернышка остались. С нового-то урожая, почитай, ничего почти не собрано. Остерегаются в деревнях везти нам хлебушко. Давеча слух прошел, будто отбили свеи немало кадей зерна, вот и позарывали мы то, что осталось, в землю… Лучших времен дожидаемся — не век же Ярославу сидеть на нашем столе.
— Куды там! Кабы по воле новгородцев сел Ярослав, был бы он травы ниже, тише воды. За спиною-то его — Всеволод.
— Всеволод-то за его спиной, да лика Ярославова не зрит. Звериной он… А как прослышит о творимых князем бесчинствах, так и повернет, — мол, не для того я тебя сажал, чтобы зорил ты детей моих. Людей именитых снаряжать надо ко Всеволоду, в ноги ему пасть, просить защиты… Да смекаю я, Мартирию гордости своей все никак не переломить. От него все беды и вся смута, ему и ответ держать…
— Бросил бы словечко, надоумил, — подсказал Негубка.
— Вразумлял я, да слова мои — аки глас вопиющего в пустыне. Ныне ноги моей в Новгороде боле не будет.
Стал сердиться Ефросим, резко обозначились скулы на его лице, кожа покрылась красными пятнами. В больное место угодил со своими советами Негубка.
— Спасибо тебе, игумен, за хлеб да соль да приятную беседу, — поднялся он из-за стола, крестясь в завешанный образами угол.
— Дай-то бог, чтобы на пользу, — ответил Ефросим, которому понравилась обходительность купца.
Все поднялись из-за стола, собираясь покинуть трапезную. Поднялся и Митяй. Ноги едва держали его от страха.
— Постой-ко, — вдруг сказал Ефросим Негубке. — Кажись, лик вон того парнишки, что с тобою, вроде бы мне знаком. Отколь он?
— Со мною из Владимира плывет.
— А часто ли с гостьбою хаживал?
— Да в первый раз.
— Уж не Митяем ли его кличут? — красные пятна на щеках игумена стали еще заметнее.
— Всё так, — удивленно сказал Негубка. — Да тебе-то откуда он знаком?
— Ну-ко, поди сюды, Митяй, негодник ты этакой, — поманил Ефросим пальцем оробевшего отрока. — Поди, поди, что встал, яко столб, посреди дороги?
С трудом перебирая ногами, Митяй приблизился к игумену, остановился на почтительном расстоянии, с опаской поглядывая на зажатый в руке Ефросима памятный ему посох.
— Ты почто же сбёг от меня? Почто не сказался? — грозно придвинулся к нему игумен.
Митяй отступил на шаг, потупился.
— Ну-ко, зри мне в очи! — рявкнул Ефросим. — Зри в очи да всю правду сказывай.
— Да что сказывать-то? — промямлил Митяй.
— Так-то исполнил ты мое поручение, так-то сходил в Новгород?
— Был я у попа твово…
— Ну?!
— Схватили меня вои…
— Дале говори!
— Поволокли на городню, велели стрелы метать в Ярославовых людей…
— А дале?
— Дале-то в поле вышли… В поле, стало быть, принялись озоровать… Тут меня и схватил Всеволодов гонец.
— Сказки сказывать ты мастер! — поскреб посохом половицы Ефросим. — А правду когда отвечать станешь?
— Все правда, игумен, — перекрестился Митяй, впервые подняв на него ясные глаза.
— Досель правда? А отсель до сего дни?..
— Увязался я за Звезданом, напросился с ним ко Владимерю…
— Да почто ж тебя во Владимир-то понесло?!
— Мир повидать захотелось…
— Ишь чего на ум взбрело! А о том не подумал, что свершил я через тебя, негодник, великий грех?
— Какой же грех-то? — в испуге попятился от Ефросима Митяй.
— А такой и грех, что живого схоронил! Что за упокой души твоей денно и нощно молился! — кричал игумен, наступая на Митяя и перехватывая из левой в правую руку тяжелый посох.
Подался Негубка к Ефросиму, хотел уберечь паренька, но поздно было. Посох гулко шмякнул по Митяевой голове.
— Нагнись, Митяй, нагнись, тебе велено! — заорал Ефросим, занося посох для второго раза.
Повернулся к нему Митяй, нагнулся было, но тут же выпрямился.
— Э, нет, игумен, — сказал он. — Спину я тебе боле не подставлю…
Хоркнул Ефросим, пошатнулся и вдруг выронил посох из рук. Опустился на лавку, держась за сердце. Лицо его из красного сразу сделалось белым с прилипчивой желтизною, как старая береста.