Митяй, вскрикнув, со всего роста грохнулся перед ним на колени.
— Прости мя, грешного, — сказал он, склоняя голову. — Не думал, не гадал я, что пораню тебя — само собою вышло… Прости!..
Игумен безмолвствовал.
— Почто молчишь, отче?
Ефросим пошевелился, посмотрел на Митяя печальным взглядом. От непередаваемой тоски его глаз больно защемило у Митяя под ложечкой. Перекрестился он быстро правой рукой, а левой коснулся Ефросимова колена. Не вздрогнул игумен, не отстранился.
Еще ближе подполз к нему на коленях Митяй. Слезы жалости навернулись ему на глаза, перехватило дыхание. Сунулся он Ефросиму в ноги и замер.
Поднялась рука игумена, повисела в воздухе и мягко опустилась Митяю на голову.
— Бог с тобою, Митяй, — проговорил Ефросим с натугой. Слезы и его душили, и ему мешали говорить. — Видно, так тебе на роду писано. Встань…
— Никак, простил? — обрадовался Митяй, шмыгая и проводя ладонью под носом.
— Чего уж там, — улыбнулся сквозь горечь Ефросим. — Много ли времени утекло, а вишь, как переменился…
— Куды уж меняться-то мне. Люблю я тебя, отче.
— Любишь…
— Ей-ей люблю, — побожился Митяй. — Ты мне не просто игумен, ты родитель мне. Без тебя я псом шелудивым помер бы под забором…
— Что верно, то верно, — немного отходя, кивнул головой Ефросим. — Подобрал я тебя в лихую годину…
— Выкормил, — подхватил обрадованно Митяй, — грамоте обучил…
— Шибко обучил ты его грамоте, — встрял в разговор Негубка.
Но ни Митяй, ни игумен не слушали его. У них своя шла беседа. И не только языком — глазами договаривали невысказанное. Игумен гладил склоненную голову Митяя, Митяй, ткнувшись снова ему в колени, носом водил по рясе. Знакомо, как в детстве, все было, волновало далеким очарованьем.
— А помнишь, Митяй, как ходили мы с тобой в Новгород?
— Как не помнить, отче?
— А как шатучие тати нас из избы выкуривали?
— Всё помню.
— И как Мартирия пугнули, помнишь? — все больше светлея и оживляясь, выпытывал Ефросим.
Хорошее это было время, теперь многое позабыто. Зря не послушался тогда его Великий Новгород. Не было бы горького лихолетья, не хлебнули бы мужики предсказанных игуменом бед. Не пошли за добрым пастырем, сами выбрали себе злого.
— А ежели б снова взойти тебе на паперть святой Софии? — размечтался Митяй. — Ежели б снова бросить клич?!
— Нет, Митяй, в Новгород я не вернусь, — спокойно отвечал Ефросим. — Путь мне назад заказан. Хоть и больно и скорбно мне, а проклятия своего я не сыму. Пущай сами скидывают Мартирия, пущай сами просят у Всеволода иного владыку…
— Да Всеволоду ли владыку ставить в Новгород? — удивился Негубка. — О чем это ты, игумен?
— А о том и реку, что предсказание мое сбудется, — сказал Ефросим. — Поставил в Ростов своего епископа Всеволод, того и нам не миновать.
— А как же вольница, как же вече?
— Кака вольница? — рассердился игумен, обращая на Негубку гневливый взгляд. — Како вече?.. Мне жребий пал быть владыкой, а каково обернулось? Не вече правит Новгородом, а Боярский совет. Я-то чей для него? Я — чужой, а Мартирий, изворотливый грек, свой был человечек… Вот и вся вольница. Молчи, коли невдомек. А Всеволод… Всеволод собирает воедино Русь. В том его сила…
Печально расставался с игуменом на рассвете Митяй. В неведомое уносила его лодия. Бушевали под ветром вздутые ветрила, пенили воду весла, вскрикивали чайки над крутою волной.
А на темном берегу, на взглавье зеленого холма, стоял Ефросим, опираясь на посох, стоял и глядел, как медленно исчезает лодия в холодном тумане, и чайки, взрывая крикливыми голосами устоявшуюся тишину, ныряют в пенные буруны и снова взмывают в розовый разлив растекающейся над рекою зари.
Глава двенадцатая
С утра на дворе у Ратьшича толпились взволнованные купцы. Сеялся мелкий снег, было ветрено и сухо. На подмерзшей за ночь земле лежали сбившиеся в груды листья.
Купцы переговаривались друг с другом вполголоса, мяли в руках шапки.
Кузьма вышел на крыльцо в наброшенном на плечи полушубке, посмотрел, подбоченясь.
— С какой бедою ко мне пожаловали, сказывайте?
— Помоги, Кузьма, — загалдели купцы. — Спокою не стало, объявился Вобей, шатучий тать, злобствует безнаказанно. С кой поры жили мы, горя не знали. За княжеской спиною торговали без опаски…
— Небось у страха глаза велики, а, бороды?
— Не смейся, Кузьма, по пустякам мы бы к тебе на двор не пришли, — говорили купцы.
— Про Вобея и до меня слушок доходил, боярин Одноок был на него с жалобой, — сказал Кузьма. — Да неуж одного татя все испугались?