— Напраслина это, Кузьма, — смешался Одноок. В животе его забурчало, к горлу подкатила тошнота.
— Напраслина? — усмехнулся Кузьма. — Не играй с огнем, боярин. Тот к добру не управит, кто лукавит в делах.
— Куды шел ты? — спросил князь, перебегая глазами от Кузьмы к Однооку и снова к Кузьме. — Аль на поганых собрался?.. Смоленский мужик — тот же наш, русский. А ты бесчинствуешь, как в половецком стане. Что скажет Давыд? Каково пойдут с нами смоляне ко Чернигову?
Случись у себя такое, ни за что не спустил бы Однооку князь. Но здесь разговор был иной:
— Чтобы всё вернул, до маковой росиночки.
— Всё верну, княже.
Беседовать и дальше с боярином у Всеволода не было охоты.
Ратьшич тронул Одноока за плечо:
— Вставай. Не видишь разве — простил тебя князь.
— Простил ли? — с надеждой встрепенулся боярин.
Всеволод тяжело молчал.
— Простил, простил уж, — подтвердил Кузьма. Всеволод кивнул:
— Да не срами воинства нашего. А то гляди у меня, боярин...
Одноок поспешно ткнулся в половицу лбом. Выставив зад, попятился к двери, бормоча:
— Спасибо тебе, княже милостивый... Бес попутал... Как есть, бес... Нечистая сила...
Выпятившись за дверь, тяжело поднялся, кряхтя и охая. Кузьма Ратьшич вышел за ним следом.
— Жив, боярин?
— Ох, жив...
— Живи покуда. Да впредь позорчее оглядывайся.
Вернувшись к себе на двор, где жил постоем, боярин кликнул тиуна. Явился Фалалей, розовощекий и веселый:
— Звал, боярин?
Исподлобья, будто видит впервые, окинул Фалалея взглядом Одноок. С удовольствием наблюдая, как опадает лицо тиуна, сказал строго:
— Твой язык про меня по Смоленску разблаговестил?
— О чем ты, боярин?
— Кто по церквам оклады сдирал с икон?
Фалалей захлопал белесыми ресницами, но промолчал. Боярин посохом ударил в пол так, что выбил щепу:
— Ты сыщи-ко мне зачинщиков, Фалалей, не то самому несдобровать!
— Всё исполню, боярин! — облегченно вздохнул тиун и кинулся за дверь.
Мужики во дворе, сидя вокруг черной медяницы, хлебали жидкое сочиво. На Фалалея покосились с опаской, отложили ложки.
— А ну, сказывайте, ратнички, — со зловещей ласковостью в голосе проговорил тиун, — кто оклады сдирал по церквам с икон? Кто купцов обижал и посадских мирных смолян? Ты?!— ткнул он пальцем в одного из мужиков.
— Бог с тобой, Фалалей, — с испугом отстранился мужик.
— Тогда ты?!
Другой мужик перекрестился истово:
— Напраслину возводишь, тиун.
Притаился за спинами мужиков одноглазый и хромой. Фалалей отыскал его быстрым взглядом:
— А ну-ко, подымись, Овсей...
— Не я это, тиун, — пропищал калека.
— Ты подымись-ко, подымись. Почто за спины прячешься?
У Овсея мурашки поползли по спине, холодом подернулись остановившиеся глаза.
Тиун молча потянул из ножен меч. Калека заверещал, упав на колени, пополз к плетню.
У Фалалея лицо перекосилось от злобы...
— Ни про что погубил Овсея тиун, — зашептались мужики, когда Фалалей удалился.
— Тсс, — предупредил кто-то, — гляди да помалкивай. А калеку с того света все равно не вызволить...
Оттащив порубленного Овсея в тенечек под избой и еще немного пошептавшись, мужики снова вынули ложки и сгрудились вокруг котла...
3
Ночью плохо спалось Веселице. Долго ворочался он с боку на бок, почесывал занемевшие бока, вздыхал и таращил открытые глаза в потолок.
На владимирское приволье отлетали беспокойные мысли дружинника, видел он, словно въявь, озерную ширь за Переяславлем, спокойную Клязьму, нарядное торговище у Золотых ворот. Вспомнились ему и Малка, и Мисаил, и так сладко-тоскливо сделалось ему, что уж и вовсе стало не до сна.
Хорошие мысли с дурными об руку идут. Никак не мог он стряхнуть с себя пугающее видение: будто крался Вобей за ним по пятам, будто насмехался...
Сел Веселица на лавку, поглядел на похрапывающего рядом Звездана, встал и тихонько, на цыпочках, вышел из избы.
Под склоном высокого берега медленно катился неширокий в этих местах Днепр. Полный месяц плыл над его просторной гладью, и освещенный сад на задах избы был подернут голубоватой, серебрящейся дымкой. По узкой тропинке, с трудом пробираясь между кустов и боясь оступиться, Веселица спустился к воде.
На скользких, вдающихся далеко в реку мосточках он разулся и, сев, свесил ноги. Волна была ласковой и теплой.
Где только не носила Веселицу купеческая лихая судьба, в какие только воды не окунал он своих ног, а прекраснее русских спокойных рек не видывал он нигде. Посидишь вот так, поглядишь в живую глубину, отойдешь израненным сердцем, и недобрые мысли отринутся прочь...
Спокойно и мудро думалось Веселице. Смекал он, что после похода вернет его Всеволод во Владимир, а там заживут они с Малкой спокойно и без забот — свой очаг у него будет, родной человек в доме.
Неясно, в колеблющемся свете, отраженном рекой, вынырнула из-за бережка утлая лодочка. Не слышалось ни всплеска, ни шороха весел — тихо плыл челнок, подгоняемый одним течением.
Привстал Веселица, привычно насторожился: кого бог несет по реке в такую позднюю пору? Лег на доски, стал следить за челночком. Двоих заприметил в нем, услышал донесенный водою разборчивый шепот.
Облегченно вздохнул Веселица — не вороги это, не лихие люди, а двое милых говорят о своем. Но скоро в одном из говоривших стал вроде бы признавать дружинник голос молодого князя Константина.
И снова забилось сердце его с тревогой: в ночь да на пустынной реке княжич, как бы несчастья не стряслось.
Разве не наставлял его Всеволод следить за Константином в оба, далеко от себя не отпускать, от беды любой отгораживать?! Да как же сбег он от зорких дядек, как же на Днепре оказался? И кто приворожил его в этакую пору?.. Мал еще Константин, не смышлен, к злым людям попадет, греха не оберешься.
— Эй, княжич! — крикнул Веселица, сложив ладони у рта.
В лодке замолчали, замерли две тени, не шелохнутся.
— Княжич! — снова позвал Веселица.
Упало в воду, заплескалось нескорое весло. Лодка причалила к мосткам, закачалась на ударившей в берег волне.
«Да, никак, дочка Василька витебского с Константином-то», — удивился дружинник, становясь на колени и подтягивая лодку бортом к мосткам.
— Веселица? — вглядываясь в дружинника, недовольно проворчал княжич.
— Кому же еще быть?
— Эк тебя середь ночи-то угораздило, — сказал Константин, выпрыгивая на мостки и протягивая руку княжне.
«Она и есть, красавица писаная», — ласково подумал Веселица, суетясь на мостках и мешая княжичу.
— Ночь-то свежа, ног не промочил ли? — приставал он с расспросами.
Константин не слушал его, глядя на одну только княжну. Васильковна была боса, в одной рубахе — без телогреи и без кокошника. Ясное дело, и за нею не уследили. «Что дале-то делать?» — в замешательстве спросил себя Веселица. Теперь пожалел он, что кликнул княжича. Хоть и дите Константин, а с норовом.
Тут же, на мостках, принялся ругать его княжич:
— Аль подсматривать за мной наладился? Аль дел других нет? Тебе что было сказано батюшкой?
— Батюшка оберегать тебя велел, — оправдывался Веселица. — А тут послушал я, твой-то голос и признал. Уж не беда ли, думаю?
— Да какая беда, коли не звал я на помощь?
— Прости, княжич, ежели что не так...
— Не ругай его, — попросила Васильковна. — Он ведь худа нам не желал.
— Ладно, — сдался на ее уговоры Константин. — Иди спать, Веселица, да язык-то свой прикуси. Николи меня не видел, нигде не встречал. И про княжну ни слова.
Дело молодое, Веселице знакомое. Уж он ли не гуливал по ночам с владимирскими первыми красавицами, уж он ли не целовал их в уста, не говаривал им речей ласковых.
«Вырос княжич, а я и не заметил — когда, — рассуждал дружинник, подымаясь от реки в гору. — У Юрия, у того еще игры да забавы на уме, а этот вона как крылья расправил».