Дружинники задумались.
— Ты и пеший нам в опаску, — сказал Звездан. — Встретишь кого из своих али сам отберешь коня. Давай свяжем его, — повернулся он к Словише.
— Свяжем, а сунем куды?
— Пущай в кустах отлежится. А на обратном пути он нам не страшен. Отпустим, пущай молится за нас: другие-то, чай, давно бы его прибили...
Пока связывали Доната, пока волокли его в кусты (тяжел был!), он все благодарил их неустанно:
— Спасибо, люди добрые, уважили. Дай бог вам счастья!
— Нишкни ты, — пнул его под бок Словиша, — чего разговорился?
Дружинники привалили мужика к сосне, прикрыли ветками — издалека не видно.
— К вечеру жди, — пообещали ему, сели на коней, повели его коня в поводу и облегченно поскакали дальше.
До условного места еще не близко было, и одолели они трудный путь, когда солнце перевалило за полдень.
На пригорке впереди них показались верховые.
— Попридержи коня, — сказал Словиша, — не ровен час, в Давыдово нерето угодим.
— Да как же признаем мы своих? — удивился Звездан.
— Про то князь нам не сказывал, а поглядим, что дале будет...
С пригорка их тоже заметили. Два всадника отделились и поскакали им навстречу. Сдерживая вороного жеребца, откидываясь назад, скакавший впереди вой громко прокричал:
— Эй, вы кто будете?
— Мы от Всеволода, а вы? — спросил Словиша.
Не отвечая, всадник подъехал ближе. Рассеченное темными шрамами лицо его было неулыбчиво.
— А при вас ли княжеская печать? — спросил он, протягивая руку со знаком черниговского князя в большой полураскрытой ладони.
Словиша показал Всеволодову печать. Всадник внимательно разглядел ее и вынул из-за пазухи пропыленного кожуха свернутую трубкой грамоту.
— Не велено ли что сказать князю? — спросил Словиша, пряча грамоту.
— Говорить ничего не велено, — отвечал всадник и развернул коня.
Коротка была беседа. Не успели дружинники и двумя словами перекинуться, как отряд скрылся за пригорком...
Возвращались с еще большими предосторожностями, понимали, ежели грамота попадет в чужие руки, быть беде. Но дорога, как и утром была пустынна, а Донат на давешнем месте дожидался их, похрапывая под сосновыми лапами.
— Заснул, что ли? — усмехнулся Словиша, расталкивая дорожного знакомца.
— А и вправду заснул, — удивился Донат и сладко зевнул.
— Вставай-вставай, неча разлеживаться, — поторопил его дружинник. На устах Словиши играла добрая улыбка.
Не удержался от улыбки и Звездан. Чем-то нравился ему случайный попутчик: всякий ли на его месте уснет, а ему хоть бы что.
— Бери своего коня, — протянул ему поводья Словиша, — да скачи посередке. Ежели рыпнешься, будем рубить. Понял ли?
— Как не понять...
К Смоленску подъезжали в сумерки. В виду обнесенного деревянным тыном посада остановились.
Донат спросил:
— А мне куды?
— Погоди, покуда не въедем в ворота, а там езжай к своим деткам.
— Доброй ты...
— Не всякое деяние благо. Ишшо спросит с тебя Давыд.
— Авось и пронесет...
Как и было сговорено, Донат попридержал коня, а потом тихой рысью направился вслед за дружинниками.
Еще два дня погостило Всеволодово войско в Смоленске, на третий день, растянув обозы, двинулось обратно — к Москве.
В грамоте, переданной через Словишу со Звезданом, черниговский князь клялся Всеволоду в дружбе, просил мира и обещал кликнуть из Новгорода своего сына. На том клятву давал и при епископе целовал крест...
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
Плохо притворенная дверь мельницы визжала и хлопала. Ветер налетал порывами, рвал усталые листья на деревьях, корежил и сбивал с крыши почерневшую от дождей щепу.
Поминая черта и лешего, Гребешок перебрался через спящую теплую Дунеху, натянул на исподнее порты и направился к двери. Ветер был так силен, что дверь не сразу поддалась под его плечом. Мельник замешкался.
Дунеха на лежанке сонно пробормотала:
— Зипун-то набрось, зябко.
Гребешок пошарил в темноте рукой, набросил висевший возле двери на гвоздике зипун, отворил дверь. Ветер бросил ему в лицо охапку листьев, распахнул полы зипуна. Гребешок наклонил голову и боком выскользнул за порог. Дверь тут же захлопнулась с сильным стуком.
В вершинах деревьев гудело, низко шли тучи, то и дело загораживая лунный свет. Двор то освещался, то погружался в кромешную тьму. Сложенная из кругляков мельница, казалось, вот-вот готова была раскатиться по бревнышку.
Заслоняясь от ветра руками, Гребешок с трудом пересек двор, вошел в мельню и привычно огляделся.
Буря оголила часть крыши, и Гребешок, задрав голову, подумал, что с утра ему прибавится забот, а если ветер не стихнет и к утру, то придется перестилать все заново. Стропила раскачивались и визжали, словно живые, мелкая мучная пыль клубилась и застилала глаза.
Гребешок поднялся по шаткой лесенке к жерновам, потрогал рукой составленные у стены мешки с рожью. День предстоял трудный, много нужно было перемолоть зерна, но это его не печалило, а только радовало. «Хорошо, — подумал Гребешок, — урожайный нонешний выдался год...»
В углу, где мельник обычно ставил деревянные лопаты и голички, которыми подметал пол, что-то пошевелилось и неразборчиво проворчало. Гребешок замер, приглядываясь, но ничего увидеть не смог, повернулся обратно к лесенке, однако поднятой ноги на приступок не опустил, оглянулся и вскрикнул: прямо над ним, взъерошенная, нависла большая тень.
— Батюшки-святы, — прошелестел онемевшими губами Г ребешок.
Все, что дальше случилось, походило на сон. Этакие страхи только во сне приходят, да и то ежели хватишь лишку браги али медовушки. Крепкая ручища сдавила Гребешку плечо, и осипший голос сказал:
— Не признал, мельник?
Гребешок ни слова не вымолвил в ответ — его била знобкая дрожь, а ноги словно кто отрезал от тулова. Язык шевелился, но ничего, кроме невнятного мычания, не мог извлечь из перекошенного судорогой рта.
— Эк перепугал я тебя, мельник, — произнесла тень и встряхнула Гребешка за шиворот.
— Ты, что ли, Вобей? — понял пришедший в себя мельник.
— Я...
— Отколь нечистая тебя нанесла?
— Отколь нанесла, не твое дело, — сказал Вобей. — Весь вечер за мешками таюсь, все тебя высматривал.
— Дык с Дунехой я...
— Знамо, — оборвал Вобей, присаживаясь возле мельника на корточки. Высветлившийся месяц облил мертвенным сиянием лицо бывшего конюшего. Гребешок вздрогнул — таким страшным и неживым показалось оно ему. Уж и впрямь не мертвец ли поднялся из колоды, бродит по знакомым местам, беспокоит людей?..
— Будя дрожать-то, — сказал Вобей. — Сам небось с нечистой силой знаешься...
Гребешок быстро перекрестился, отодвинулся от Вобея.
— Слух дошел, будто сгиб ты в Новгороде..
— Жив ишшо, — хохотнул в темноте Вобей. — На, коли не веришь, пощупай.
Он взял холодную руку Гребешка и ткнул себя ею в грудь. Под рубахой у Вобея было горячо и влажно.
— Ну?
— Воистину, жив.
— То-то же...
Но живой Вобей был опаснее мертвого. Слышал Гребешок, как очистил он Одноока, а такое боярами не прощается. Лихой человек Вобей, ему и жизнь загубить — все равно что раз плюнуть.
— Почто меня разыскал, почто по лесам бродишь? — спросил мельник.
— На все твои «почто» ответ у меня один: нет мне во Владимире приюта, а дальше податься некуды. Буду жить у тебя.
— Погубить меня вздумал?
— Рано ишшо. Ишшо покормлюсь у твоих хлебов... А там погляжу, там видно будет.
Угрожал Вобей, над мельником издевался. Держал его руку в своей, будто в волчьей пасти.
— Господи, помилуй, — прошептал Гребешок, пытаясь высвободить руку. — И допрежде не давал ты мне спокою, как был конюшим, и снова на мою голову. Хоть Дунеху не тронь...