- Люди делятся на частных и публичных, Либерти, мой ангел. Частный человек - это, скажем, Дмитрий, мой привратник. Он получает зарплату от управляющего домом. Его обязанность - открывать двери, встречать и провожать жильцов и их гостей, быть любезным, но не любопытным, принимать посылки и отгонять бродяг. Мне совершенно неинтересно, чем Дмитрий дышит, во что верит, как живет.
Другое дело - общественный человек. - Она стряхнула пепел. - Таковы кинозвезды, политики, известные спортсмены. Их оплачиваем - и гораздо щедрее, чем зарабатываем ты, я и Дмитрий, вместе взятые, - мы с тобой. Поэтому их обязанность - демонстрировать нам, что ими движет, удовлетворять наше любопытство. Но беда в том, что они выполняют эту повинность не слишком ревностно. Если поступки выставляют их не в лучшем свете, они склонны их скрывать. Моя работа - и твоя тоже, мой ангел, если у тебя, конечно, хватит духу - в том и заключается, чтобы выпытывать, выведывать, вынюхивать, вытягивать клещами сведения о них, даже травить их, чтобы выводить на чистую воду, и делиться добытыми сведениями с Дмитрием. Должен же он знать, на что идут его кровные! Так о чем бишь я? Ах да...
Либерти еле дождалась конца стажировки. Оставшись на лето в студенческом городке, она тем не менее была полна решимости пойти по стопам Мадлон Уикс, читала книги из рекомендованного ею списка - в основном биографии и цветистые истории из жизни великих людей.
Как-то вечером в середине июня, когда она читала "Простаков за границей" Марка Твена, ей позвонила Мадлон.
Что случилось, Мэдди? У вас странный голос.
- Я чувствую себя, как последняя... Нет, тебе ни к чему знать об этом, ангел мой. Слушай, моя бесценная! Послезавтра я должна брать в Вашингтоне интервью у Эбена Пирса. Да-да, конгрессмен из Виргинии, двадцать девять лет, холост, мечта любой девушки. Но даже если бы это было здесь, рядышком, я бы не смогла с ним разговаривать: грипп, будь он неладен! Врач категорически запретил старушке покидать постель. Как бы мне ни хотелось заразить всю палату представителей, придется воздержаться. Я уже собиралась перенести встречу, но вдруг подумала: почему бы не предоставить шанс мисс Либерти?
Через два дня Либерти явилась к Эбену Пирсу с блокнотом, колчаном остро заточенных карандашей, пачкой карточек с вопросами, пометками и запасом левацких воззрений, подлежавших проверке.
Он опоздал на два часа - у его машины по пути из Джорджтауна спустила камера. Либерти не верила своим глазам, она и не представляла, что политики могут быть так хороши собой.
Он посмотрел на нее, покачал светловолосой головой, усмехнулся:
- Так меня будет пытать столь милая крошка? Вы неплохо подходите для своего ремесла.
Она тоже так считала. Вместо того чтобы сидеть в кабинете и задавать заранее заготовленные вопросы, она целый день сопровождала его по всему Капитолию, запоминая каждый его шаг.
С десяти утра до полудня Пирс присутствовал на заседании совместного комитета сената и конгресса по противоракетным системам, где прервал чье-то тоскливое бормотание цитатой из Эверетта Дирксена: "Все верно, генерал, но миллиард здесь, миллиард там - как бы это не вылилось когда-нибудь в серьезные деньги!"
С часу до трех дня - ленч с вашингтонскими "Дочерями американской революции". Поедая сандвичи с кресс-салатом и редиской, больше похожей на розы, Либерти шепотом бормотала в адрес "дочерей" самые нелестные эпитеты, что от души позабавило конгрессмена.
Далее следовало закрытое заседание комитета по ассигнованиям, и, наконец, в шесть вечера Либерти и конгрессмен приехали в "Сан-Суси" ужинать, а заодно и обсудить прошедший день. По окончании ужина она настаивала, что сама заплатит по счету, он не соглашался. В пылу спора счет был разорван пополам. В итоге заплатил он.
Их еще ожидала дискуссия в Университете Джорджа Вашингтона на тему "Обновление городов - главный национальный приоритет", где выступающие быстро съехали на дискуссию о вьетнамской войне. Под конец Пирс притащил полдюжины студентов к себе в кабинет и принялся есть с ними китайские блюда, сидя на полу.
- Вы еще тут, детка? - спросил он у Либерти ближе к полуночи, когда последний из прирученных радикалов вежливо раскланялся.
Они сидели в полутемном кабинете среди банок из-под коки, опорожненной посуды из-под китайской еды и грязных розеток из-под соуса. Впервые за весь день они остались наедине: ужин в ресторане был не в счет, так как больше походил на сцену посреди голливудской съемочной площадки. Он закатал рукава и, опершись спиной о сиденье дивана, приветливо улыбался.
- Что тут смешного? - осведомилась Либерти, не вставая с пола.
- Вы такая малышка, а задали мне целую кучу непростых вопросов.
- Неужели? А вы давали непростые ответы.
Они проговорили до утра, потом он сам отвез ее в аэропорт имени Даллеса. Она так и не заглянула в отель "Шорхэм", где редакция журнала забронировала для нее номер.
Материал был напечатан спустя два месяца. Либерти праздновала победу. Она знала, что репортаж получился. Он был бойко написан и благодаря цитатам, касавшимся только набиравшего силу университетского моратория на антивоенные выступления, имел вкус свежей новости.
Мадлон прислала ей экземпляр журнала со своей запиской:
"Знай, бесценная моя, если бы этот номер попал в руки Дмитрию, он бы слопал его и облизнулся. Оповести старушку, когда у тебя выпуск. Жду тебя в миру. М."
От беседы с Пирсом у Либерти остались не только записи, но и несколько фотографий. На одной, сделанной его секретарем, они были запечатлены вместе. Либерти вставила эту фотографию в рамку и послала ему вместе со статьей и посвящением на собственном сиреневом бланке: "Конгрессмену-мечте от юной репортерши. Однокурсницы ходят зеленые от зависти. Спасибо за все".
Она пожалела о содеянном, как только отправила посылку: сгорая от стыда, она представляла, как, открыв конверт, он читает эти наивные, бесхитростные строки.
Как-то в октябре, когда девушки, готовившиеся к уик-энду в Принстоне, наконец угомонились, раздался телефонный звонок, а за ним топот босых ног. Либерти догадалась, что слышит "легкую" поступь Бемби - студентки весом в сто девяносто фунтов. Спустя мгновение красная, запыхавшаяся Бемби ворвалась в комнату Либерти:
- Это тебя! Мужчина! Наверное, из другого города, потому что я не все поняла. Кажется, он назвался "К.М.". Знаешь, кто это?
- Клоун с манежа? - беззаботно отозвалась Либерти. Она была уверена, что звонок не имеет к ней никакого отношения, и злилась на любителя инициалов, надеясь от него побыстрее избавиться. - Алло! - проговорила она в трубку похоронным тоном.
- Здравствуйте, я просил Либерти Адамс.
- Я Либерти Адамс.
- Говорит Эбен Пирс.
Либерти стала медленно сползать на пол.
- Правда? - сказала она как дурочка, в тысячный раз читая надпись на стене: "Девушки из "Сары Лоуренс" - сучки".
- Чистая правда.
- Извините. - Либерти откашлялась. - Девушка, снявшая трубку, назвала вас "К.М."...
Она услышала его смех:
- Разве не вы так меня прозвали?
- Я? Когда?
- Конгрессмен-мечта.
- Господи! - вскрикнула Либерти.
- Я подумал, не согласитесь ли вы поужинать со мной сегодня вечером?
- Возможно, - ответила она. - А где?
- Местечко называется "Левыйвберер". Знаете?
- Кажется, это в Виллидж?
- Нет, на Коннектикут-авеню.
- Как, в Вашингтоне?
- Да, в Вашингтоне, откуда я и звоню.
- Но...
- За стойкой "VIP" <Очень важная персона.> авиакомпании "Истерн" вас ждет билет. Постарайтесь успеть к семичасовому рейсу. Я буду встречать вас в Вашингтонском аэропорту в восемь. У вас есть карандаш?
Либерти нашла среди настенных рисунков еще незаполненный квадратик и записала время и телефон.