С короткими остановками шли всю ночь. Хотелось отдыха, сна. Рауль пытался остановить Сауда, но Сауду было не до жалоб.
— Худому оленю все дороги бродны, — оборвал он грубо Рауля, продолжая вести аргиш.
Рауль спешился и остановил своих оленей. Вскоре к нему подошел с порожняком Топко.
— Ты захворал? — спросил он Топко.
— Маленько… Так это… пройдет… Хочется спать… — зевнул устало Топко. — Куда идет парнишка? Ум потерял!
— Однако я тут стану чумом. Мне что твой сын? Тайгу я знаю.
Топко розниться не хотелось. Он стал уговаривать Рауля аргишить до остановки Сауда. Ему помогала Этэя. Рауль долго упрямился, потом нехотя погнал оленей следом за Саудом.
На стоянке Дулькумо, затягивая чумовые шесты берестой, слышала тихий говор:
— Тут, дедушка, будет наше с тобой место. По ту сторону огня будет постель матери с отцом. Чума хватит всем. Станет тесно — долго ли прибавить два-три шеста.
Сауд говорил тяжело и нескладно. Слова подбирались с трудом. Он хотел уверить старика, что и теперь, без Пэтэмы, он может жить и кочевать с ним до своей смерти. Но нужно ли было это делать сегодня, когда дождь не смыл еще следов от свежей могилы? Он не знал.
Не знал и того, что Бали, глотая слезы, грустил о Пэтэме и думал:
«Чужая парка — не согрева, чужой чум — не жилище».
В тяжелом раздумье Бали прилег на свежую хвою. Сауд подложил под голову старика комочком свернутую одежду.
— Так, дедушка, хорошо?
— Хорошо, мужичок… Хорошо… Неплохо было бы маленько уснуть. Я немножко сегодня ус-тал.
Бали стянул изуродованные веки. Сауд не мешал ему больше. Он ушел на берег быстрого ручья, который пенился, гремел по камням и стремительно нес воду по узкому извиву теснины. Сауд набил поплотнее трубку, нахватался крепкого дыму. Теперь он мог спокойно обдумать, что делать дальше. Поудобнее сел на траву и ясно припомнил все, что произошло на тихой Туруке с приходом калмаковской лодки.
«Мм! Почему я не успел тогда ткнуть ножом? Можег, не потерял бы Пэтэмы. Дедушка ничего об этом не знает. Говорить ли все ему о Пэтэме?»
У Сауда заболел висок. Короедом вгрызалась в сердце злоба. Он захватил горстью траву, вырвал ее с землей и бросил в поток.
Исчез враз паут. Черным лишайником мухи облепляв ли прибрежные камни. За несколько дней подох весь комар и мошка. Кончалось лето. Осень расшивала тайгу в цветистое хольме. Но наряд этот тайге ненадолго: один холодный ветер — вся ознобленная листва ляжет на землю.
Белые ночи остались уже далеко позади, теперь аргиш встречали длинные, черные ночи. По пепельному небу табунились темношерстные тучи, шли дожди. Надо было сделать большую остановку, чтобы хорошенько отдохнули олени. Да и люди стали жаловаться на усталость. Надоело всем жить в чумах-времянках: ни тепла, ни уюта.
— Тут будем осеновать, — сказал, наконец, Сауд, увидев запрятанную в ельнике берестянку. — Дедушка, чья здесь стоянка?
Бали задумался.
— Чидалик, — опередил его Рауль.
Женщины на этот раз ставили прочно жилища. На ноги оленям-бегунам Рауль мастерил березовые кольца-башмаки. Топко не желал ничего делать. У него дергалось веко левого глаза. Он тер его и говорил о примете:
— К нам будет кто-то свой. У меня прыгает с утра глаз.
— А я жду чужого, — улыбнулся Сауд. — Не знаю, врут ли мне оба глаза. Я первый увидел лодку в лесу.
— Нет, Сауд, к своему человеку должно шевелиться только одно левое веко, — в голосе Бали послышалась первая шутка после долгих молчаний.
Сауд осторожно положил на землю рассохшуюся берестянку, в ней давно не плавали.
«Плоховата, но ничего, стоит маленько подправить, и она выручит при нужде».
Сауд велел матери найти острогу, чтобы успеть к ночи насадить ее на черен, поправить лодку и ехать в ночь с лучом на рыбную ловлю.
— Рауль, ты хочешь есть рыбу?
— А что?
— Иди готовь светильники.
— Светильники? Нет не хочу. Я думал, ты — с рыбой. Сегодня буду спать.
Отказ Рауля слышал Бали. И когда Сауд зашел в чум за подпилком, чтобы подточить нож, старик вызвался ему помогать.
— Мужичок, — сказал Бали, — светильники делать — работа под силу слепому. Только была бы надрана береста. Я тебе помогу. Да и острожку подточу не хуже зрячего. Острие слышит палец.
Топко прикинулся спящим. Рыба будет завтра. К улову сына он проснется.
— Бересту, дедушка, я надеру. Ты устал.
— Эко, устал. За рыбой отдохну. Когда-то и я рыбаком был. Теперь хоть твоим плохоньким пособником буду. Пойдем работать.
Сауд захватил из очага головешку с огнем и вывел за собой Бали. Оба они были веселы. К молчаливым воспоминаниям о Пэтэме они привыкли и даже несколько раз поговорили о ней, о своих сокровенных намерениях. Поплакали, но тут же поняли, что клеить разбитый лук — маять себя. Горе их сроднило. Они стали друзьями. К Бали больше не возвращались горькие слова, что «чужая парка — не согрева». Своими заботами Сауд заставил его поверить, что и «чужой чум — жилище».
Смеркалось. Бали завернул на жару последнюю светильную прыщеватую трубку. Надел на палку и запалил ее на радость Сауду.
— Гляди-ка, мужичок, ладно ли, нет горит луч?
— До дна будет светить!
— То и есть.
Сауд забрал светильники в лодку. Прикинул на глаз правильность посадки остроги и засмеялся:
— Дедушка, бивал ли ты кривой острогой рыбу?
— Бива-ал, да домой воду плавил. Ты острожище-то поправь маленько на коленке, потом попали горб на огне. Станет прямо.
По совету старого друга Сауд выправил маленькую кривизну острожища и весело отчалил хрупкую лодку.
Темная, как спелая голубица, вода в тихих прилуках Сюгдюкана была неподвижна. Подмытые половодьем деревья, готовые вот-вот упасть, нагнувшись, тянулись по берегам. Их черные вершины казались не лесом, а верхом высокого яра. Желтыми паутами мельтешили в отражениях звезды. Издалека в тишине ночи Сауд услышал ворчунью — каменистую Юкту.
«Отсюда начну лучить, — подумал он. — Здесь должна держаться крупная рыба. Таймень — не карась, он любит свежую воду».
Сауд разжег на палке светильник, вставил его в лучевое гнездо лодки, встал на ноги и потихоньку начал отталкиваться тонким острожищем. Лодочка покачивалась, и отражения огня бегали по воде красными утками.
На глубине маховой сажени в освещенном кругу были отчетливо видны камни, песок, водоросли, створки раковин, затонувшие листья. Сауду приходилось щурить глаза, чтобы не проглядеть рыбу. Он пожалел, что не сделал из бересты кольца с теневым козырьком.
Светлый круг луча наплыл на тайменя. Рыба не понимала, что на нее набежало. Однако она тихонько пошевелила плавником. Сауд не первый день выходит на лов с острогой и хорошо знает рыбьи повадки.
Ослепленный таймень не видел, как повернулся в руках Сауда острогой вниз тонкий шестик. Хорошо наточенные зубцы с хрустом вошли в спину рыбы. Замутилась вода, задрожало в руках Сауда острожище.
— Какая сила! — Сауд в лодке вырвал из спины трезубец и начал снова высматривать рыбу.
Обугленную бересту сменил свежей. Яркий свет — легче розыски рыбьих стойбищ. Сауд заколол подряд шесть ленивых налимов. Вон они в лодке: слизоспинные, с сытыми брюхами.
В полутьме Сауд заметил движущуюся молочную тень и метнул в нее трезубую острогу. Луч осветил в глубине, как рябь, знакомые пестрины.
Качнулась берестянка, и Сауд вытащил рассеченную острогой щуку.
Выпученные глаза ее напоминали Сауду Шагданчу, плоский лоб — его широкую лысину.
«У-у… проклятый… люча!» — и он стукнул по острозуб бой голове палкой.