— О чем?
— Люси может позволить себе быть… щедрой по отношению ко мне. Поделиться немного.
Уит уставился на нее.
— Ты просто неподражаема.
— Я реально смотрю на жизнь.
— Ты предлагаешь не поднимать скандал и не оспаривать завещание, если Люси от тебя откупится? — Он покачал головой. — Отправляйся красить свою задницу и выкатывать ею очередное настенное творение.
— Люси не стоит того, Уит. Она не стоит твоей карьеры. Ради бога, она всего лишь какой-то телефонный экстрасенс. Скажи честно, положа руку на сердце: ты ведь и сам считаешь ее обычной мошенницей?
— Мошенница? Вот и от тебя дождались доброго слова. Мне кажется, Сюзан, что тебе лучше удается развлекать подвыпившую толпу на вечеринке, чем заниматься живописью. Только так я могу объяснить тот удивительный факт, что кто-то покупает у тебя всю эту мазню.
Сюзан резко встала.
— Мои картины висят в домах многих хороших и очень хороших юристов в этом городе, Уит. Передай Люси, что я не буду оспаривать завещание, если ты по собственной инициативе откажешься от этого дела, а она все-таки решит поделиться со мной, скажем, тридцатью процентами наследства. Не будем жадничать.
— Можешь быть на сто процентов уверена, что не получишь ни цента.
— Теперь это должна решать уже Люси, — невозмутимо произнесла Сюзан. — Верно?
Вокруг Клаудии то и дело появлялись размытые образы людей, которых она знала в жизни, словно они действительно могли ступать по волнам, не погружаясь в воду. Ее дедушки и бабушки, родители — кто-то суровый, кто-то улыбающийся. Ее мама, распекающая дочь за то, что та выпрыгнула с «Мисс Катрин», будто лодка, с которой вывалилась Клаудия, была тем же, что и хороший мужчина: «Почему ты покинула эту идеально хорошую лодку, глупая девочка?» Дэвид, протягивавший ей руку, а затем внезапно исчезнувший. Уит, с улыбкой озорного мальчишки, о которой он, наверное, и не догадывался. Бен, славный Бен, обнимающий ее своими сильными руками и подставляющий ей под голову свое плечо, чтобы она могла прильнуть к нему. Клаудия понимала, что все это галлюцинации: голод, измождение и морская соленая вода, постоянно заливающаяся ей в рот при раскачивании на волнах, делали свое дело. Совершенно обессиленная, Клаудия представляла, как ее кожа в один прекрасный момент может соскользнуть с тела, обнажив кости. Она уже давно утомилась от постоянно перемежавшихся отталкиваний от воды, всплывания и размахивания ярко-красной подушечкой, от непрекращающихся подъемов и опусканий на мерно набегавших волнах. Джинсы с завязанными в узел штанинами не держали воздух и не плавали, поэтому в конце концов она бросила их, и они утонули, скрывшись в темной глубине. Когда Клаудия задумывалась о простиравшейся внизу бездонной пучине, полной акул и ядовитых медуз, о растворившихся в соленой воде костях давно утонувших моряков, у нее от паники перехватывало дыхание. Она заставляла себя смотреть в небо, в его бесконечную синеву, которая действовала на нее успокаивающе и наводила на мысль, что облака не могут причинить ей вреда.
Клаудия пыталась плыть в сторону берега, поддерживая размеренный ритм, но земля, казалось, совсем не приближалась. Вскоре она стала сомневаться, была ли далекая полоска у горизонта действительно берегом или же это обычная игра света и бликов на воде, которая просто издевалась над ней.
Она плыла, махала красной подушечкой, снова плыла. В какой-то момент ей показалось, что она заметила парусную лодку вдалеке, но та вскоре скрылась в туманной дымке.
Ты можешь закончить все это прямо сейчас, — подсказывал ей незнакомый голос. — Это будет правильно. Просто остановись. Сдайся. Иди ко дну.
— Заткнись, — прошипела она, едва шевеля растрескавшимися губами.
Не будет ничего позорного в том, чтобы просто лечь на воду. Она недолго будет казаться холодной.
Повинуясь инстинкту, она на мгновение остановилась на взмахе и налившимися свинцовой тяжестью руками помахала красной подушечкой опять.
Есть вещи и похуже, чем просто оказаться мертвой. Лучше тебе утопиться самой, пока до тебя еще не добрались акулы.
— Я не вкусная, — с трудом произнесла Клаудия и снова поплыла в сторону полоски, которая казалась ей берегом.
Она думала о Дэнни, потом о Бене, живы ли они сейчас или нет. В небе не было видно ни самолетов, ни вертолетов, и холодная, тоскливая мысль, сопровождавшаяся дрожью где-то в желудке и между лопатками, стала стучать в висках: «Никто тебя не ищет. Они не знают, где им тебя искать».