— Умер Оберон, — сказал он.
МЕЖДУ ПРОЧИМ
Грачи, во всяком случае, Смоки думал, что это грачи, вернулись домой, стайкой пролетев по затянутому облаками, холодному небу, и уселись на голые еще деревья, разбросанные по вновь вспаханному мартовскому полю. Поломанная изгородь из штакетника отделяла поле от дороги, по которой шел путешественник в треугольном капюшоне. У него под ногами рядами росли грибы с белыми и красными шляпками, а на лице путешественника было выражение тревоги или удивления, потому что последний в ряду маленький грибок приподнял свою красную шапочку и, хитро улыбаясь, смотрел на него из-под полей своей шляпки.
— Это оригинально, — сказал доктор Дринквотер, указывая на картину бокалом, наполненным хересом. — Один художник подарил ее моей бабушке Виолетте. Он был ее поклонником.
Детскими книгами Смоки были сочинения Цезаря и Овидия, и он никогда прежде не видел таких работ. Он был потрясен и не мог объяснить, почему. Картина называлась «Между прочим» и это звучало в его ушах, как легкий шепот. Маленькими глотками он потягивал свой херес. В дверь позвонили и он увидел, как мать торопливо вышла из гостиной, на ходу вытирая руки о фартук.
Расстроенный меньше других, он постарался быть полезным в семейном горе. Вместе с Руди Флудом он выкопал могилу на кладбище, где хоронили всех Дринквотеров. Там уже были похоронены Джон, Виолетта, Гарви Клауд. День был ужасно жарким; над тяжело опущенными ветками кленов висела легкая дымка, как будто деревья тяжело дышали под порывами изредка набегающего ветерка. Руди с видом знатока выбрал место; его рубашка взмокла от пота; с их лопат соскальзывали черви, а темные, прохладные комья земли на ярком свету быстро бледнели и высыхали.
На следующий день стали собираться родственники и знакомые. Это были почти все, кто присутствовал на их свадьбе. На некоторых была та же одежда, что и на свадебном вечере, так как они не предполагали, что с кем-то из Дринквотеров может произойти нечто подобное так скоро; Оберон был похоронен без отпевания, только на фисгармонии исполнили длинный реквием, который теперь прозвучал как-то спокойно и почти радостно.
— Почему это, — сказала мать, внося небесно-голубой поднос из пирекса, покрытый фольгой, — каждому кажется, что после похорон все умирают от голода? Ну, да это неплохой обычай.
ХОРОШИЙ СОВЕТ
Грузная тетушка Клауд спрятала свой мокрый носовой платок в рукав черного платья. Доктор Дринквотер надел мундштук на трубку из шиповника, которой он пользовался очень редко, отложил ее в сторону и уставился на нее тяжелым взглядом, как бы удивляясь, что она несъедобна.
— Царство ему небесное и пусть земля ему будет пухом, — торжественно произнес он.
— Я думаю, теперь мы можем приступить к еде, — сказала входя мать.
— Кладите еду в тарелки. Возьмите бокалы. Смоки, возьми бутылку — я принесу еще.
Софи сидела за обеденным столом вся в слезах. Не задумываясь, она села на место Оберона, который по субботам всегда приходил обедать за общий стол.
— Как я могу забыть, — проговорила она через салфетку, прикрывая лицо.
— Он так любил всех нас… — не отнимая от глаз салфетку, она быстро вышла из столовой. Со времени своего возвращения Смоки с трудом заставлял себя посмотреть ей в лицо и сейчас он бросил взгляд на ее удаляющуюся спину.
— Ты и она были его любимцами, — сказала Клауд, дотрагиваясь до руки Дэйли Алис.
— Думаю, что мне следует пойти и посмотреть, где Софи, — сказали мать, нерешительно глядя на дверь.
— Сиди, мать, — мягко сказал доктор. — Ей сейчас никто не поможет.
Он положил Смоки картофельного салата, стоявшего на столе среди поминального обеда.
— Ну, вот. Это было тридцать лет назад…
— Ты ошибаешься, — сказала мать, — уже более сорока пяти лет.
— Может быть. Мы здесь не замечаем времени. Благодаря заботе государства о наших детях, мы открыли маленькую частную школу. Это не было данью моде. Но получилось так, что в нашей школе мы установили стандарт. Государственный стандарт. Наши дети стали читать и писать так же хорошо, как и другие и изучать математику; но в программе говорилось, что они должны изучать историю, и основы гражданского права и множество всякой другой ерунды, которую мы не считали нужной. В конце концов, если вы умеете читать, мир книг открыт для вас, а если вы любите читать, то всегда будете это делать. Если же нет, то вы все равно все забудете, как бы вас ни заставляли учить. Люди в округе не так уж невежественны; у них есть какие-то мысли, или даже множество мыслей, о том, что именно следует знать и очень мало что из этого они изучали в школе.