— Я никогда не ожидал, что так получится, — сказал он наконец.
— Ну, я считаю, что это всегда неожиданность.
Она наблюдала, как Смоки ходил по комнате, время от времени подходя к окну, чтобы взглянуть украдкой сквозь занавески на отблеск луны на снегу; он был похож на идиота, который ищет себе убежище.
— Ты не хочешь рассказать мне, что случилось?
Он отошел от окна, его плечи были опущены, как от непомерной тяжести. Он так долго боялся этого разоблачения.
— Прежде всего это моя ошибка, — сказал он, — и тебе не следует обвинять Софи.
— Да?
— Я… я силой овладел ею. Я хочу сказать, что мне давно хотелось… ну… ну как бы это сказать… я…
— Ну-ну.
Хорошо, оборванцы, покажите себя, подумал Смоки; с вами все кончено. Со мной. Он откашлялся и подергивая себя за бородку, рассказал все, или почти все.
Алис слушала, дымя сигаретой. Она пыталась дымом заглушить сладковатый вкус великодушия, которое комком стояло в горле. Она знала, что не должна улыбаться, пока Смоки говорил, но она чувствовала к нему такое расположение, ей так хотелось обнять его, поцеловать — таким мужественным и честным он был, что наконец она сказала:
— Хватит бегать по комнате. Подойди и сядь.
Он устроился на самом краешке кровати, заняв как можно меньше места на супружеском ложе, которое он предал.
— Это было всего один-два раза, — сказал он. — Я не думал…
— Три раза, — уточнила она, — с половиной.
Он страшно покраснел. Она надеялась, что через некоторое время он сможет посмотреть на нее и увидит, что она улыбается.
— Ну, ведь ты знаешь, что в мире это случалось уже не раз, — сказала она.
Он не поднимал глаз. Конечно, он думал, что возможно, так и было.
— Я обещал, что позабочусь об этом… Будь уверена, я так и сделал.
— Конечно. И это правильно.
— Но как же так. Я клянусь, Алис, это так.
— Не говори так, — сказала Алис, — никогда нельзя быть уверенным.
— Я говорю тебе, нет.
— Ну, ладно, в доме найдется еще одна комната.
— О нет.
— Мне очень жаль.
— Я заслужил этого.
Мягко, как бы не желая вмешиваться в его самоуничижение и раскаяние, она прижала к себе его руку и переплела его пальцы со своими. После мучительно долгой паузы он повернулся и посмотрел на нее. Она улыбалась.
— Какой же ты болван, — сказала Алис. В ее карих глазах, темных, как бутылочное стекло, он увидел свое отражение. Что происходило? Под ее пристальным взглядом началось что-то совершенно неожиданное: суета, разрозненные части того, что составляло его сущность, объединились. — Ты настоящий болван, — повторила она, и он почувствовал себя не способным ни к чему эмбрионом.
— Послушай, Алис, — начал он, но она подняла руку и закрыла ему рот, как бы не желая, чтобы вышло то, что она вложила в него.
— Не говори ничего.
Это было удивительно. Она снова сделала с ним это; впервые это произошло с ним давным-давно в библиотеке Джорджа Мауса — она вроде бы создала его, только тогда она создала его из ничего, а теперь — из лжи и вымысла. Он покрылся холодным потом от ужаса: что если в своей глупости он зашел так далеко, что может потерять ее? Что если он уже потерял ее? Что он тогда будет делать?
— Смоки, — сказала она, — не надо, Смоки. Послушай. Я хочу сказать о ребенке.
— Да.
— Как ты думаешь, это будет мальчик или девочка?
— Алис!..
Она всегда надеялась и почти всегда верила, что существовал какой-то подарок, который они должны получить, и что в свое время они получат его. Она даже думала, что когда это время подойдет, она узнает об этом. И вот это случилось.
ПТИЦА СТАРОГО СВЕТА
Подобно центрифуге, которая бесконечно медленно набирает ускорение, весна вступала в свои права и по мере продвижения распутывала те узлы, которые связали их всех и распределяла их по Эджвуду, как витки золотой цепочки. Однажды теплым весенним днем после долгой прогулки доктор рассказал, что он видел бобров, покидающих свой зимний дом; их было сначала двое, потом четверо, потом шестеро и все они провели зиму подо льдом в домике, где все они едва могли уместиться. Только представьте себе! Мать и все остальные кивали и поддакивали, как будто они хорошо знали, что испытывали в тесноте бобры.
Однажды, когда Дэйли Алис и Софи, переполненные счастьем ковырялись в земле за домом, делая цветочные грядки и не обращая внимания на грязные пальцы и землю под ногтями, они увидели большую белую птицу, которая лениво и плавно спускалась с неба. Она была похожа на большую газету или на раскрытый белый зонтик. Птица, держа в длинном красном клюве палку уселась на крышу планетария, прямо на перекладины старого испорченного механизма, который когда— то был частью телескопа. Птица топталась на одном месте, переступая длинными красными ногами. Она положила палку, посмотрела на нее и перенесла на другое место; затем птица огляделась и начала щелкать длинным красным клювом, распуская веером крылья.