И тут же она исчезла.
Гостиничный номер, в котором осталась Прасковья Антоновна, был маленький, тесный: две кровати под розовыми покрывалами с мягкими валиками вместо подушек, приделанный к стене, без ножек, как в вагонных купе, столик, подле него – стул с вытертой плюшевой обивкой. И все. Никаких украшений, ничего лишнего. За узкой дверью – крохотных размеров туалетная комната, а в ней – укороченная ванна, в которой можно только сидеть, раковина умывальника с двумя кранами.
Все свидетельствовало, что гостиница – убогая, самая простая и, вероятно, по парижским, европейским понятиям – самая дешевая, хотя, если перевести на советские рубли и цены, она была совсем не дешевой, а очень даже дорогой, немыслимо дорогой: этот номер, сказала Таня, стоит в сутки больше ста франков – около двадцати рублей. Таня обронила это просто так, попутно, парижский уровень цен был ей привычен, не удивлял, а Прасковья Антоновна испытала смущение, услыхав от Тани эти цифры: какие из-за нее расходы! Сказали бы ей там, в Ольшанске, во что обойдется самолетный билет, сколько стоят французские отели – ох, не хватило бы у нее совести принимать такие дары!
Одно лишь радовало в номере – веселенькие, в розовых цветочках, обои на стенах. Встретить их было неожиданно, такой вокруг модерн, он начался прямо в аэропорту – бетон, стекло, металл, потом – автострады с перекидными мостами, несущиеся потоки автомобилей самых новейших форм, удивляющая, восхищающая автоматика – даже в этом заурядном, десятого разряда, отеле: входные стеклянные двери сами разъехались в стороны, лишь только Прасковья Антоновна и Таня приблизились к ним, выйдя из такси, – и вдруг эти веселенькие, какого-то даже беспечно-легкомысленного вида, цветочками, обои, отдающие старомодностью, прошлым веком, заставляющие вспомнить романы Бальзака, Золя…
Хаос впечатлений дня, смешавшихся, наслоившихся друг на друга, плыл в глазах Прасковьи Антоновны. Утром была еще Москва, резкий ветер над аэродромным, закованным в бетон, полем – с предощущением близких уже морозов, снежной зимы, молодые румянолицые пограничники в зеленых фуражках, серых ворсистых шинелях, проверявшие у трапа паспорта… И вот эти кровати, эти обои, этот висящий, как в железнодорожном вагоне, без ножек, столик, чуть больше туалетного, в следах-кружочках стоявших на нем стаканов, в темно-коричневых прожогах дымивших на его краях сигарет, и это – Париж, всамделишный, самый настоящий Париж…
Окна номера, выходившие на улицу, были прикрыты снаружи ставнями; они, конечно, как-то открывались, но Прасковья Антоновна не знала – как, не могла их открыть, взглянуть на парижские улицы. Меж тем усталость ее проходила, а вместе с этим появлялось желание посмотреть на город, хотя бы на то, что рядом с гостиницей. Ведь она в Париже, это же все-таки интересно! Потом, в Ольшанске, ее будут жадно расспрашивать, ловить каждое слово. Чужой, незнакомый мир волновал, притягивал, возбуждал в Прасковье Антоновне не просто любопытство, но что-то гораздо большее, какой-то немой вопрос всего ее существа и стремление скорее увидеть воочию, в лицо, узнать, что же это за жизнь так бурно шумит и движется по парижским улицам и бульварам, что же есть то, что называется Парижем, Францией. Все, что входит в эти понятия, составляет их, это шумящее, насыщенное энергией движение огромного города, разноцветное сверкание его огней, его внешняя праздничность, беспечальность – оплачены борьбой, кровью, столькими жертвами, в этом вкладе – жизнь и ее Лени, и даже ее невидная, нигде не учтенная, только ею одною измеренная, доля – ее материнское, длящееся уже тридцать лет, горе…
9
– Мерси, мадам! – наклоняя в полупоклоне голову, с легкой улыбкой сказал внизу, в вестибюле, за конторкой, портье – молодой, с быстрыми ловкими движениями красивый человек, с усиками, в полосатой рубашке, с галстуком бабочкой, – беря у Прасковьи Антоновны ключ и вешая на доску. Благодарить ее было не за что, ведь это он, этот молодой портье, оказывал ей услугу, принимая ключ, это она утруждала его несложной, секундной, но все же работой, но у французов, как успела уже заметить Прасковья Антоновна, были, как видно, на этот счет свои понятия: продавцы благодарили покупателей даже за самую мелкую покупку в несколько сантимов, шофер такси, получив за проезд деньги, благодарил Таню с таким горячим чувством, будто ему заплатили не за проезд и его труд, а просто так, от щедрости, подарили деньги. «Мерси, мадам!», «Мерси, месье!» – беспрерывно повторялось на разные лады там и здесь; это были, пожалуй, самые частые слова из всех, что стали слышаться вокруг, едва только Таня и Прасковья Антоновна вышли из самолета и ступили на французскую землю.
Прасковью Антоновну тронула любезность молодого человека за конторкой: в его поклоне, улыбке, словах, той поспешности, с которой он оторвался от каких-то своих дел ради Прасковьи Антоновны, когда она подошла к конторке, сквозили подкупающая дружественность, доброта; если б Прасковья Антоновна умела по-французски, она обязательно сказала бы что-нибудь молодому человеку в ответ, чтобы вознаградить его за приятность его обращения.
Однако, повесив ключ, портье тут же отвернулся от Прасковьи Антоновны, вновь обратившись к своим делам. Лицо его стало отстраненным, будто Прасковьи Антоновны уже не было возле конторки, как будто она тут же исчезла, растворилась в воздухе. Перемена в портье была столь быстра, что объяснить ее можно было только тем, что Прасковье Антоновне в полагающейся мере было отпущено и натренированной улыбки, и натренированной любезности, и больше этой порции тратить не полагалось; возможно, это уже выходило бы за размеры платы, включенной в стоимость проживания в отеле.
Стеклянные двери с наклееными смешными человеческими фигурками опять мягко, бесшумно раскатились в стороны, пропуская Прасковью Антоновну на улицу.
Она была узка, изгибиста, больше похожа на переулок, и довольно темна, хотя у входа в отель и в других местах горели огни. Как ни узка она была, но на всем ее протяжении по одной и по другой стороне, впритык друг к другу, стояли автомашины. Некоторые, широкие, чтоб убраться с проезжей части, въехали на тротуары, так что прохожему оставалось почти протискиваться между стеной дома и железным корпусом автомобиля.
Прасковья Антоновна помнила слова Тани, что если повернуть от отеля налево, то можно выйти на бульвар Монмартр, и она пошла в ту сторону, осторожно, с оглядкой, ступая, потому что тротуар, как ни странно для Парижа, для самого центра города, не отличался особой гладкостью, попадались и щербинки, и выбоины, и запросто можно было оступиться.
Вскоре впереди, в пролете улицы, остро заблистали белые, красные, оранжевые, синие огни; из этого блистания слышался непрерывный, глухой, напористый, моментами как бы куда-то устремляющийся шум.
Это и был бульвар Монмартр – с деревьями по краю тротуаров, подстриженными одинаково, снизу плоско, сверху – полушаром, весь празднично-щедро залитый электрическим светом витрин, в разноцветных рекламах, горевших во всю высоту зданий, мигавших, вспыхивавших где-то высоко вверху, на уровне крыш. Прасковья Антоновна вышла из узкого проулка, точно из глухого, мрачного ущелья в свет и простор долины.
Сплошной поток автомашин полз во всю ширину брусчатой мостовой, именно полз, ежесекундно скрипя тормозами, приостанавливаясь, урча работающими моторами. Синеватый, удушливый дымок выхлопного газа туманом наполнял улицу, от него у Прасковьи Антоновны сразу же защипало глаза, зацарапало в горле. Автомашины были низкие, плоские, приплюснутые, лакированные поверхности их и стекла, облитые светом витрин и реклам, блестели, ни фигур, ни лиц сидевших внутри не было видно, и казалось, что машины эти, нетерпеливо напирающие друг на друга, всё их огромное, нескончаемое стадо движется само по себе, без людей, руководствуясь своим собственным разумом, в жадном стремлении к какой-то непонятной, но вожделенной цели. Прасковья Антоновна догадалась, что это еще не кончился час, когда парижане, те, что имеют собственные автомашины, после дня работы, службы в конторах фирм, банков и прочих местах, стремятся к себе домой – к семье, обеду, желанному отдыху. Там и тут среди лакированных, в жирном глянце, глухо рычащих автомобильных туш мелькали фигурки подростков – мальчиков и девочек, на велосипедах с моторчиками, с притороченными сзади или спереди, к рулю, школьными сумками. Это выглядело как чистейшее безумие – такие хрупкие, незащищенные дети рядом с железом и сталью, среди грозно рычащих механических существ, стеснившихся в сплошной, неразрывный поток. Но мальчишки и голоногие девчонки как будто не испытывали никакого страха: смело, дерзко, мастерски лавировали в узких промежутках в самой гуще потока, прокрадывались вперед, в первые ряды, и едва зажигался зеленый глаз светофора, с оглушительным треском своих моторчиков мгновенно, раньше всех автомобилей, вырывались из колонны на перекресток.