— Эй, Мэг, — обращается к ребенку Пит, решивший составить конкуренцию Джо. — Сколько наклеек с покемонами ты уже собрала? Наверное, не меньше пары сотен?
Мэг смотрит на него как на идиота.
— Я больше не собираю наклейки с покемонами, — сухо говорит она. — И никто не собирает. Они скучные.
— А как насчет Гарри Поттера? — осведомляется Джо. — Вот уж кто тебе, наверное, нравится!
Глазки у Мэг загораются, и она заводит длинную речь насчет Хогвартса и Кровавого Барона, а Джо по ходу дела дает нам необходимые пояснения. И откуда он все это знает? А ведь как хорошо у него получается!
Пит места себе не находит. Глядя на эту троицу — Джо, Мэг с бутербродом во рту у него на коленях и раскрасневшуюся Лорну (она еще не пришла в себя после бега), — он вдруг объявляет, что помоет посуду. Собрав чашки и кружки, Пит направляется на кухню. Я решаю помочь ему и иду следом.
— Я мою, ты вытираешь, — предлагаю я.
— Ладно. — Пит становится у мойки бочком, чтобы хватило места нам двоим. — Поехали.
— Слушай, — он передает мне моющую жидкость, — получается, зря я за ней бегаю? Ведь я здесь ничего не добьюсь? Даже за миллион лет?
Я помалкиваю. Ведь ответ хорошо известен нам обоим.
— Ты только полюбуйся на них троих. Им так уютно на диване. Прямо семейка. Кого это он из себя корчит?
— Пит, угомонись. Это чисто дружеские отношения, вот и все. Да и Мэг его любит. Она ведь нечасто так тесно общается со взрослыми мужчинами. Это ей только на пользу.
— Значит, по-твоему, все идет нормально? Твой лучший друг нежится в компании твоей лучшей подруги и ее дочки — и ничего?
— Прекрати. Ты смешон. Тебе просто не удалось добиться своего.
— И тебе все равно, а?
— Все равно.
— И ты ни капельки не расстроена?
— Я же сказала. Ни капельки.
Пит смотрит на меня через стакан.
— Одри?
— А?
— Ты уже мыла эту кружку.
— Блин. Серьезно?
— Еще как, — бурчит Пит. — Ты ее моешь уже по третьему разу.
24
Мама оттирает посуду с таким скрипом, что у меня сводит челюсти и волосы на загривке встают дыбом. Не знаю, как это у нее получается. И все из-за папы. Уже поздно, а его еще нет. Вообще он стал приходить домой позже, чем обычно. С тех пор как связался с новыми друзьями и этим болваном, Джимми Шелковые Носки.
Джимми теперь частый гость в нашем доме. Его кривые зубы, его клетчатая куртка и его девушки (ни одна из них не носит колготок) так и мелькают перед глазами. У одной из его подружек на лодыжке татуировка — туз червей, а другая душится каким-то тошнотворным зельем, отдающим дешевым тальком и пармскими фиалками.
Когда Джимми напивается до положения риз, то ночует у нас на раскладном диване. Порой он ложится прямо в своей белой фетровой шляпе, порой шляется по всему дому без рубашки, хотя знает, что мама этого терпеть не может. А вот своих наручных часов Джимми не снимает никогда. Часы у него золотые, массивные и тяжеленные (видно, как они оттягивают ему руку), но время показывают неправильно. Папа говорит, что Джимми забывает их завести. Кстати сказать, личности вроде Джимми часов не наблюдают.
Прошло шесть месяцев с той пятницы, когда компания приятелей-картежников распалась — уж очень высоки оказались ставки, — и папа теперь пропадает по выходным в казино или играет в покер в игорном доме рядом с вокзалом. Мама говорит, что он шляется по притонам и борделям. Я бы с ней согласилась, только не очень себе представляю, что такое бордель.
Поначалу большая игра проходит раз в неделю, в субботу вечером, и папа весь предшествующий день сидит у себя в кабинете и готовится, не отрываясь от книги Дойла Брансона «Супер/Система» и делая иногда пометки на полях мягким карандашом. Папа штудирует эту книгу, как заядлый турист — путеводитель. Одну и ту же страницу он читает снова и снова, пока глаза не наполнятся слезами и не покраснеют, а губы не пересохнут. Перед ним мелькают алгоритмы и таблицы вероятности, и он не реагирует на раздражители вроде хлопанья дверью, звука разбитой тарелки или скрипа, с которым мама оттирает посуду.
Папа не разговаривает даже со мной. Раньше по субботам мы с ним частенько играли в карты — в вист, в криббидж или в «двадцать одно», — теперь, похоже, с забавой покончено. Порой я проскальзываю к нему в кабинет — подсмотреть, чем он занят, — но он меня и не замечает. Разок поднимет глаза и скажет: «Рыжик, я, кажется, раскусил секрет» — вот и все. А по большей части папа и вовсе молчит.