— Какой же может быть глаз, — сказала она, — когда я целый день работаю! С утра на репетицию. В шесть часов приду, поем — и на спектакль, до самой ночи!
— Но ведь есть же у нас во дворе свободные женщины… — вмешалась мама Фатымы.
Она всё время молчала, и я жалел об этом: уж кто-кто, а она умеет воспитывать детей — по Фатыме видно.
— Знаете, — продолжала мама Фатымы, — а что, если нашим более свободным женщинам наблюдать за детьми…
Признаться, это предложение меня очень расстроило. Ещё бы, как возьмётся нас воспитывать Люциина мама — во двор не захочешь выходить!
В это время слово опять взял дядя Яфай.
— По-моему, — сказал он, — мысль эта правильная. Но дело не только в этом. Нужно, чтобы родители больше разговаривали с детьми, больше доверяли им… Разрешите, я расскажу вам один случай из своего детства…
Тут дядя Яфай, наверно, задумался.
— В то время мне было не больше шести-семи лет, — начал он. — Одним словом, букашка! И вот как-то вертелся я под ногами у матери, когда она нам, детям, кашу готовила. А ребёнок я был наблюдательный, шустрый. Вижу, в одну из тарелок мама положила больший кусок масла, чем в другие. Я очень этим расстроился, но сделал вид, что ничего не заметил. Попытался улизнуть из кухни, однако мать вернула меня. «Раз ты заметил, что я кого-то балую маслом, надо объяснить тебе причину, — сказала она. — Так я поступаю с тех пор, как заболел твой братишка. Я не могу всех вас досыта накормить маслом. Приходится от вас урезывать, а ему добавлять». И я, хотя был мал, понял свою мать, понял, что она поступает справедливо. Вообще ребёнок ценит доброе слово и правду…
Дядю Яфая поддержал отец Ахмадея.
— Конечно, — сказал он, — от матери очень многое зависит…
Но его перебила Люциина мама:
— А что отцы? Почему им тоже не заняться детьми?
— Не мешайте мне высказаться! — обиделся отец Ахмадея. — Про матерей это я так, к слову. А главное, тут Яфай сказал про справедливость. Я тоже так думаю: детей нужно воспитывать строго. Помнится, мне исполнилось всего-навсего пятнадцать лет. Нужда заставила работать на складе, где солили рыбу. Соль разъедала руки, работа была тяжёлая и за неё хозяева складов платили мало. Однажды я матери сказал: «Я сбегу! Больше нет сил работать среди соли!» Мать, ничего не говоря, вынесла из другой комнаты тужурку. «Если хочешь бежать, то я тебе помогу, — сказала она. — Вот твоя одежда, убегай куда хочешь. Значит, ты растёшь трусом!» Давным-давно был этот разговор, а я до сих пор не забыл. Вот так надо разговаривать с детьми…
«А сам бьёшь Ахмадея!» — подумал я.
Тут, к моему удивлению, заговорила и моя мама. Обычно она никогда не выступала. Я съёжился, боясь, что она начнёт жаловаться на меня перед всем двором, а мне очень этого не хотелось.
— Мне чаще других приходится бывать среди детей нашего двора, — заговорила мама. — Я не согласна, что наши мальчики такие уж плохие, как говорит Магира-опай (это так Люциину маму зовут). Конечно, одни похуже, другие получше, но вообще ребята ничего… Про воспитание детей книг я не читала. Ращу сына как могу, по-рабочему. У меня он тоже начал было озорничать. Понятно, я тогда на заводе работала, а он дома оставался один. Вижу, ленится, хочет жить на всём готовом. Думаю, так дело не пойдёт! Кого я выращу? Сроду в нашей семье не было баринов. И всё это от себя, от нашей ласки, значит, идёт. Сын ждёт, пока я вернусь с завода, даже чай себе не вскипятит, пол не выметет, дров не принесёт. А он уже большой был, седьмой год шёл. Однажды вернулась с завода, разделась и легла спать. Мой Мансур удивился. «Разве, мама, не будем обедать?» — спросил он. «Устаю после работы. Нет чтобы тебе самому картошку почистить или там чай вскипятить!» — говорю ему. Боролась так с недельку. Вижу, сынок мой начал исправляться: к моему приходу пол подметён, дрова принесены, посуда чистая…
Мне под столом так приятно было, что мама меня хвалила. Я лежал и на пальцах считал, какую работу я дома выполняю.
— Мама, а ты забыла, что я сам себе стираю! — подсказал я, совершенно забыв, что нахожусь под столом с тайным заданием.
Не успел я договорить, как закричала Люциина мама:
— Караул! Под столом кто-то есть!
Все переполошились, засуетились. Даже тогда, когда убедились, что под столом нет людей, что находился там я один-одинёшенек, всё равно никак не могли успокоиться.
— Вот твой хвалёный сын! — говорила Люциина мама, вытаскивая меня за уши.
Так из-за своей глупости мне не удалось дослушать собрание. А потом ещё и от ребят попало. Я чуть-чуть не разревелся от обиды.