Варяг медленно скользил взглядом по лицам. Люди посерьезнели, и даже самые недоверчивые, вроде Хитри, притихли. Похоже, чаша весов качнулась в пользу смотрящего.
— Так что я не ссучился, люди, и даже не умер, — продолжал Владислав с улыбкой. — И общак цел. Вот я стою перед вами и готов дать любому из вас полный финансовый отчет… А теперь — что касается крысятников… Если кто помнит, год назад обнаружилось, что значительная доля общака, которая хранилась на офшорных счетах одного контролируемого мной предприятия, исчезла. Как раз в ту пору, опять же если кто помнит, я отправился на отдых… Не по своей воле, а с подачи одного из ныне покойных воров. Но дело прошлое, и об этом не хочу говорить. Мне удалось отыскать похищенный общак. А потом начались странности: кому-то очень не захотелось, чтобы я вернул эти деньги. Не успел я вернуться в Россию, как моя машина была расстреляна из гранатомета на пути из Шереметьева в Москву. Потом ментура спустила на меня своих ищеек, и я пустился в бега, а потом, это уже было месяц назад, меня снова попытались убить… Причем покушались не только на меня. Одновременно какие-то отморозки совершили бандитский налет на особняк Медведя в Кускове, жестоко пытали и убили тамошнего сторожа, а! в доме устроили большой шмон. Налетчики там что-то искали…
Варяг замолчал и снова обвел всех немигающим взглядом, гадая, какое впечатление произвела на воров его речь. Люди явно находились под сильным впечатлением от услышанного. Он отчетливо услыхал, как кто-то глухо выругался: «Про Кусково я слыхал. Поймать бы падлу — задушил бы на хрен своими руками!» Это высказался Саша Уралмаш, не самый ярый сторонник Варяга, но то, что Саша так отреагировал на преамбулу, его сильно обрадовало: значит, в решающий момент Саша и десятки таких же, как он, правильных воров выступят как надо…
— И кто же тебя хотел убить, Варяг? И за что? И при чем тут шмон в Кускове? — нарушил тишину резкий и колючий, как скрежет наждака по стеклу, голос Феди Маленького, смотрящего по Таганрогу.
Варяг ответил не сразу.
— Сейчас нет ни времени, ни смысла особого вам рассказывать в деталях… Скажу коротко: барин хотел. Вы же все ходоки, по три, по пять, а кое-кто и по двенадцать раз зону топтали… Вы же знаете, как на строгаче барин ломает строптивых… Но не все ломаются. Это давно еще, пять лет назад, когда меня в первый раз приперли к стенке, они хотели меня сломать, уломать… Но я им не был нужен — им очень хотелось заполучить общак Многие из вас недовольны тем, что я устроил дело таким образом, что только у меня есть доступ к нашей казне. Но жизнь показала: так оно надежнее! И когда они наконец поняли, что Варяг лучше сдохнет, чем ссучится и пойдет с ними на сделку, нашли подходящего кандидата ему на смену… Такого, который давно ссучился, который у них болтается на крепком крючке, давно болтается. Аж с восемьдесят третьего года… О чем ему своевременно напомнили! — И тут Варяг впервые в упор посмотрел на Максима Кайзера. Тот под его пронзительным взглядом аж съежился, как гадюка, проткнутая суковатой палкой, но смолчал, сжав губы и возя вилкой по пустой тарелке. — Этот гаденыш согласился сплясать под их дудку, тем более что ему был обещан немалый куш — высокое покровительство, в случае если сход изберет его смотрящим после Варяга… В общем, этому кандидату только оставалось убрать меня. Вот тогда-то и начались эти танцы с гранатометами… Но не только. Заодно он запустил бригаду своих отморозков в Кусково, чтобы они там пошмонали в секретных сейфах у Медведя. Эта сука и сама толком не знала, что надо искать, — но ей было известно, что Медведь многие годы собирал досье на всех и каждого из нас, и этой сукой овладел панический страх: а вдруг в архиве Медведя сохранилась важная бумага, которая была подписана под диктовку гэбэ в восемьдесят третьем году?!
— Да, бля, что ж это за сука, а, Варяг, че ты темнишь-то? — раздался пронзительный вопль Сергуньки Шнурка, потомственного шнифера из Самары, одного из самых молодых воров в законе, который в свои неполные двадцать девять ходил по этапу уже семь раз, дважды бывал в бегах и заслужил воровскую корону за отчаянную отвагу и непокорство, проявленные на заполярных зонах.