В комнате повисло неловкое молчание.
— Уже все? Я могу идти? — сорвавшимся голосом произнесла Люда.
— Все, все. И даже больно не было? — грубо пошутил громила и откровенно хохотнул: — Позвольте полюбопытствовать: вы-то Владьке кто? Жена? Любовница? Или просто так?
— Просто так, знакомая… — соврала Людмила и, встав, поспешила к двери.
— Да ладно гнать-то… — вроде как обиделся сеньор Риварес. — Варяг не лох, чтобы какую-то просто знакомую по таким крутым делам сюда засылать. Ну да ладно… Если просто знакомая, так, может, мы успеем с тобой провести романтических полчасика, — И Риварес сделал попытку приобнять Людмилу.
— Я пойду, меня ждут… — отстраняя руку сеньора и пропуская мимо ушей его двусмысленные вопросы, отозвалась Люда.
Она торопливо прошла в коридорчик и выскочила на душную улицу. За ее спиной хлопнула дверь и лязгнул замок.
Чудной банк. Чудной сеньор Риварес. Все это как-то ужасно чудно… Не как в кино про шпионов, а скорее, как в дурном сне. Но главное, что она выполнила то, ради чего стремглав сорвалась в эту скоропалительную турпоездку, стоившую Владиславу, считая со срочным изготовлением ее паспорта, тысячи две долларов, не меньше. И тут она вспомнила странные слова сеньора Ривареса: «…с его-то немереными бабками…» И еще — он сказал, что осуществил перевод денег «в голубую даль»… Это как же понимать? Неужели Владислав — подпольный миллиардер?
Она не знала, смеяться ей или плакать от такого открытия… Во всяком случае, никакой радости по этому поводу она почему-то не испытала — скорее, огорчение.
Глава 24
— Осетринка копченая! Белужка! Икорка осетровая, вот, попробуйте! Засольчик свеженький! Недорого предлагаю! На всем рынке дешевле не найдешь! — радушно предлагала статная, крепко сбитая чернобровая красотка средних лет. Длинной мельхиоровой ложкой она зачерпнула из синей жестянки горку лоснящихся серо-серебристых шариков и протянула высокому седоватому мужчине в длинном коричневом пальто. — Попробуйте! Просто так попробуйте!
Тот с интересом оглядел аппетитное угощение и, отрицательно помотав головой, бросил:
— Как же я найду дешевле, если у вас все на рынке схвачено и цены у всех одинаковые?..
Да, Ленинградский рынок — зрелище не для слабонервных бюджетников. Заходишь, прячась от гуляющего по улицам октябрьской Москвы промозглого ветра, в этот гигантский светлый пакгауз — и словно попадаешь в другой город, в другую страну, в другую реальность… По обеим сторонам длинных рядов громоздятся горы турецких помидоров и голландских салатов, израильских апельсинов и тунисских фиников, ташкентских дынь и чилийского винограда… В воздухе стоит тонкий аромат восточных пряностей, горками и в разноцветных мешочках разложенных по мраморному прилавку, и смешивается с терпким запахом спелых фруктов и ягод, и похожие друг на друга как две капли воды, как братья-близнецы, рожденные могучей матерью-героиней из славного города Баку, улыбающиеся фальшивыми улыбками щетинистые торговцы наперебой зазывают посетителей этого овощефруктовоягодного рая подойти и отведать заморских даров природы. А дальше глаза рябит от белых халатов — здесь начинаются мясные ряды, где в навал лежат гладкие тучные куры и гуси, да длинные, рельсоподобные свиные вырезки, да поджарые кроличьи тушки с одиноко торчащей меховой лапкой, да бараньи полутуши с покатыми задами, да ведра тягучей, как белая патока, сметаны и прикрытые крахмальными марлевыми платками тазы с до невозможности белым творогом…
«Ничего не изменилось в этой несчастной стране», — подумал мужчина в длинном коричневом пальто, медленно двигаясь вдоль бесконечного мраморного прилавка и оглаживая взглядом бесстыже раздвинутые упитанные бедра месячных цыплят, выставивших напоказ свое срамное нутро. Уж то, что на Ленинградском рынке почти ничего не изменилось, — это точно! Разве что изобилия прибавилось. Так же лежали и эти куры, и виноград, и бараньи ноги, и банки с черной икрой и при Борисе Николаиче, и при Михал Сергеиче, и при Юрии Владимировиче, и при Леониде Ильиче… Кому это мешало? Зачем понадобилось порушить, безжалостно покорежить, выкорчевать тщательно выстроенную и устоявшуюся державу, чей механизм был заведен Иосифом Виссарионычем и работал как часы. Пусть не идеально, пусть не для всех. Но с этой державой считались и боялись ее и там и здесь. Мужчина тяжко вздохнул: «Нет, надо все исправлять, пока не поздно. Надо все вернуть на круги своя… Правильно говорит Разин, правильно…»