Как раз в этот момент Гребешок, цепляясь руками за нависающую над карнизом крышу, на полусогнутых добрался почти до угла дома. Ксюша по-прежнему сидела у окна, боясь отпустить руки. А те, что ломились в комнатку, отыскали какую-то хреновину, не то лом, не то кочергу, и пытались отжать дверь или выдернуть крючок.
На востоке было уже заметно светлее, и в предрассветных сумерках уже можно было кое-что различить. Отсюда, с карниза, Гребешок увидел две знакомые фигуры, которые бежали по улице, пригнувшись и прижимаясь к забору.
Они его, конечно, не видели на темном фоне дома, но у Мишки от сердца отлегло. Правда, не хватало Агафона, но это вовсе не означало, что он убит.
Агафон не был убит, потому что он, пробравшись через несколько изгородей, подобрался к бане, стоявшей на Ксюшином огороде. На этом огороде, кроме травы, ничего не росло. Траву никто в этом году не косил, она выросла высокая, и под ее прикрытием Агафон успешно подполз к бане. По этой же траве он смог определить, что именно отсюда, с огорода, а точнее, от леса, до которого от изгороди было совсем недалеко, подобрались к дому таинственные пришельцы. Протоптали целую тропку, примяв траву. Немного рассвело, и тропка была четко видна. Соответственно если конкуренты, разыскивающие Эльку с ключами, пришли из леса, то и уходить будут именно туда, на отходе Агафон и решил их подловить. Ясно ведь, что до утра они тут не останутся. Какой бы карт-бланш им ни был дан ментурой, совсем до борзоты они не дойдут. Даже если это, блин, какой-нибудь иностранный спецназ. Надо сделать все тихо, четко и вовремя смыться, но сначала взять ключи у Эльки или заставить ее рассказать, куда она их упрятала.
В принципе они уже должны были все закончить. Если им от Эльки и ее подружек нужны только ключи и никаких других сведений, то, заполучив ключики, ночные гости порежут всех, кого застанут в доме. Наблюдатель, которого спугнул Луза, небось уже сообщил, что обнаружен, и отошел. А выставляли его исключительно для того, чтобы вовремя предупредить о возможном вмешательстве «Куропатки». Должно быть, в планы ночных гостей не входило уничтожение Агафона, Налима, Гребешка и Лузы. Об этом Агафон подумал, устраиваясь в засаде между навесом с поленницами и глухой стеной бани.
Раз пришельцы из леса не стали проводить поголовную проверку жителей и разыскивать потерявшиеся ключики, а нацелились точно на те дома, которые их интересовали, значит, эти ребята все высмотрели и вычислили еще днем. Наверняка они могли отследить ночные прогулки Агафона с Элей и Гребешка с Ксюшей. Правда, подумал Агафон, что на лесной дороге, в километре от села, Элю вместе с ним была пара пустяков взять. Тем более что он был не при оружии. Чего же они мудрили?
Но уже через пару секунд Агафон догадался: на кой черт возиться с выставлением наблюдателей и налетами на дом, если можно было просто сцапать их с Элькой на темной дорожке. Его зарезать, а ее, поспрошав как следует насчет ключиков, тоже ликвидировать, но попозже. Но столько убийств, причем в забытой деревне, наделает слишком много шума. Тут, пожалуй, и МВД, и ФСБ, и прокуратура набежит, даже не областная, а Генеральная. Стало быть, начнется следствие по всем правилам, и кого-то из средних чиновников в области это может подрезать под корень. А тут готовое бандформирование. Можно брать, хватать и предъявлять обвинение в убийстве Эльки, Ксюши, Ларисы, Лиды и Олега. В принципе и в изнасиловании тоже, если бы ночные прогулки Гребешка с Ксюшей и Агафона с Элькой завершились чем-нибудь романтическим. Поди докажи, что все было по согласию, когда девки будут изрезаны, как Ростик. Ну а потом можно и стратегические вопросы решать: ментам навалиться на «Куропатку», зацепиться за ее бизнес и нанести удар тому, кто принял Сэнсея под свое крыло. Вот такой фейерверк. Вот почему весь удар пришелся на девчонок.
У Агафона было два пистолета: «глок» и «ТТ». В обоих не менее двадцати патронов. Можно было попробовать пострелять из засады. Он считал, что если Луза с Налимом (в том, что Гребешок жив, Агафон серьезно сомневался) устроят небольшой шум на улице, то эти самые «конкуренты» начнут отходить и выскочат на него. Вряд ли их пришло сюда больше чем полдесятка…
Если бы у Гребешка были обе руки здоровые, он уже давно сумел бы выбраться на крышу «двоен», а оттуда перелез бы на крышу маленькой зимней хатки — подызбицы. Оттуда прыгать было гораздо ниже. Но у Гребешка сильно болела правая рука, разбитая о Чикину морду. Бабкина припарка, конечно, помогла бы опухоли пройти, но не ранее чем к завтрашнему вечеру. Сейчас, как назло, эта забинтованная кисть руки сильно болела — ее, видно, немного тряхнуло при попадании пули в бутылку. Удержаться с ее помощью за край крыши было очень трудно. Но Гребешок собрался рискнуть.
Неизвестно, чем бы кончилась эта его попытка, если бы вдруг от калитки не прогремел выстрел. Это бил Налим из «стечкина»: он заметил тень и пальнул наугад, тут же бросившись на землю. Луза тоже плюхнулся у забора, но стрелять не стал, в отличие от Налима, здраво прикинув, что может попасть не в того, в кого нужно. Упал он вовремя, потому что тень исчезла, а вместо нее пришел, как говорится, ответ. Ответом были два одиночных выстрела из чего-то бесшумного. Пули впились в столбики, на которых была подвешена калитка. Затем кто-то пронзительно свистнул, будто лихой разбойничек из сказки, приглушенно простучала очередь из автомата с глушителем, и над головами Налима и Лузы просвистело еще пяток пуль, заставив их прижаться к земле. Каждому из них в этот момент захотелось стать тоньше папиросной бумаги. Они даже не увидели, как с крыльца быстро сбежали две неясные фигуры, которые выволокли под руки третью, и быстро обежали подызбицу.
Ксюша, все еще сидевшая на карнизе и державшаяся за оконный проем, сразу после первого выстрела, сделанного наугад Налимом, услышала топот ног тех, кто пытался прорваться на «вышку». Они удалялись, сбегали вниз по лестнице.
— Миша! — крикнула Ксюша Гребешку, который, собрав силы и скрипя зубами от боли в разбитой руке, вцепился в край крыши, подтянулся, сделал мах ногами и взобрался на рифленый шиферный скат. Ксюшу охватил леденящий ужас от этой эквилибристики, она забралась в комнату и заорала оттуда:
— Миша-а! Они ушли-и, слезай обратно!
Нельзя сказать, что Гребешок на это никак не отреагировал. Конечно, по
новой зависать на четырехметровой высоте, чтобы опять перебраться на карниз, а оттуда — в мансарду, он не собирался. Но то, что незваные гости удирают после одиночного выстрела, он принял к сведению. Это настроило его на оптимистический лад. К тому же он заметил лестницу, приставленную к скату крыши примерно в пяти метрах от него. И он пополз на пузе, чтобы не продавить невзначай шифер.
Агафон увидел двоих, волокущих третьего. С этой стороны света было гораздо больше, и разглядеть, что и как, Агафону было гораздо проще, чем Налиму и Лузе. Те видели противника на темном фоне внутреннего угла, образованного перпендикулярными друг к другу стенами двоен и подызбицы, а он увидел их на свету. Правда, прячась в траве и глядя на выскочивших из-за угла типов снизу вверх, Агафон не мог толком различить, кого именно они тащат. Сперва ему показалось, будто два жлоба в черном, немного похожем на одежду киношных ниндзя, только в вязаных шапочках-масках с прорезями для глаз, тащат своего раненого. На шеях тех, что были в масках, болтались автоматы незнакомой Агафону конструкции.
Долго ему думать не пришлось. Агафон нажал спуск «глока», когда «черные» были метрах в пяти, и если бы сделали еще пару шагов, увидели бы его. Стрелял он очень быстро, навскид, но точно, почти мгновенно, переводя ствол с одной мишени на другую. Обоих «черных» пули швырнули назад, завалили в траву. Но тут же послышался шорох сверху, с крыши дома, и Агафон едва не бабахнул по Гребешку, который только добрался до желанной лестницы и намеревался лезть вниз.
Если бы Агафон не сумел вовремя рассмотреть зелено-белые полосы на рукаве черного тренировочного костюма, то шандарахнул бы за милую душу. Шансов, что промазал бы, почти не было, несмотря на то, что Гребешок находился вдвое дальше от Агафона, чем те, кто уже лежал в траве. Для Агафона расстояние не имело значения: он и на двадцать пять метров запросто доставал бегущие цели. А Гребешок был целью, слезающей с крыши, то есть довольно неповоротливой.