Липы и каштаны в аллеях кладбища стояли в полном цвету. Надгробия преподобного отца Франциска, Корнелии и Ванды Динстлер, свежевымытые и украшенные цветами, сияли парадным блеском рядом с вырытой в глинистой рыжеватой земле ямой. Провожать в последний путь профессора Динстлера пришли немногие. Вольфи Штеллерман позаботился о том, чтобы похороны были скромными - ни журналистов, ни толпы зевак. И, конечно же, никого из тех, кому было бы небезынтересно наблюдать за страданиям близких, вычисляя степень их приближенности к усопшему. Собственно, кроме сына, самой близкой родственницей покойного оказалась сестра Изабелла - пожилая настоятельница монастыря, прибывшая с тремя послушницами, певшими над гробом такими серебристо-светлыми, нежными голосами, что даже растрогали из любопытства забредшего сюда кладбищенского сторожа.
Причины смерти доктора вызвали недоумение. Оставленное завещание и предусмотрительная ликвидация экспериментальной лаборатории свидетельствовали о самоубийстве, в то время, как полиция, прибывшая на место происшествия, засвидетельствовала аварию, а последующее расследование установило неисправности в тормозной системе. Неисправности предумышленного характера, что можно было расценить как оружие самоубийства и как следствие вмешательства извне. Для церковных чинов города решающим стал голос матушки Стефании, присягнувшей в том, что её брат, если и помышлял о злодеянии, то после посещения возглавляемого ею монастыря раскаялся и вверил себя воле Божией.
Над гробом Йохима матушка Стефания сказала: "Я не знаю всей истины, она известна лишь Господу нашему. Мне довелось видеть Йохима последней. С легкой душой, не лукавя перед Отцом нашим, беру на себя решимость утверждать: он ушел из обители просветленным. Йохима в тот последний час окрыляли Смирение и Вера... А посему - покойся с миром, брат мой...
Никто не знал, какого мужества потребовал от Изабеллы этот поступок. Но она никогда не была трусихой в тех делах, которым покровительствовала её вера, вера в справедливость, божественную или людскую. И на этот раз душевное чутье не обмануло матушку Стефанию. Поэтому так звонко пели голоса послушниц, так радостно лег солнечный луч на свежий холмик и какая-то птичка с синей грудью, не страшась людей, покачивалась на ветке каштана, выводя нежно и тонко вопросительное "Жить? Жить?.."
Алиса, Тони и Дюваль держались вместе. "Здорово же надул ты нас всех, Ехи. Мы думали - ты парень крепкий. Но что-то, видать, сильно ударило, больно". - Пробормотал Дани, когда с торжественной церемонией было покончено. Тони сверкнула глазами под черной вуалью и вцепилась в локоть Жан-Поля. Всю вину самоубийства Динстлера она взяла на себя и была уверена, что никогда не сможет смириться с ней. Этот чужой человек, жестоко обиженный ею,, навсегда ушедший в какое-то иное, умиротворенно-кладбищенское бытие, стал вдруг невероятно интересен и дорог ей. Казалось, не пожалела бы и половины жизни, только бы посидеть вдвоем и сказать что-то мучительно-важное, гнетущее душу запоздалым раскаянием. "Поздно", - разве можно смириться с твоей холодной необратимостью?!
А ведь были же совсем рядом! Сколько раз Тони небрежно принимала его заботу, его неизменное участие, не согрев даже словом благодарности. "Боже, ведь мой сын, мой заброшенный Готтл - его внук. Единственный внук, которого Пигмалион не смел даже приласкать!" - думала Тони. "Каким это чудом - от безразличия или подсказки матушки Стефании я выбрала это имя единственный, неосознанный дар Динстлеру. И как же похож мальчик на меня настоящую - на ту фотографию девчушки, которой когда-то была я". Она смотрела на могильные камни, пытаясь понять, что под ними погребены бабушка, дед, мать, которых она никогда не знала, а рядом отец, убитый ею. Душа разрывалась от боли, хотелось выть по-собачьи, разбрасывать землю на свежем холмике, умолять простить...
- Тони, Антония! - встряхнул её Жан-Поль. - Пора, дорогая, се уже ушли.
Он смотрел на профиль девушки в тумане черного газа, проваливаясь в бездну обманчивого сходства. Тори-Тони, - эхо великой любви Пигмалиона, единая, вечная любовь Дюваля...
Кристофер, прибывший на похороны отца, выглядел растерянно. Он совершенно не знал, как следует себя вести в подобных случаях и держался поближе к Мэри.
Ритуал погребения завершился к полудню. Только что столь многолюдное место опустело. Тихо шелестели над покрытой венками могилой ветви деревьев. Ветерок перебирал траурные ленты, в букетах лилий сновали полосатые шмели. Печальные фигуры скрылись в аллее и лишь тогда из-за кустов вышла старушка, прихрамывающая на подагрических ногах. Маленькая, круглолицая, в светлой панаме, прикрывающей седые кудельки. Присев на каменную скамеечку, она тупо смотрела на четыре могилы сквозь толстые линзы очков. Букетик мелких желтых роз лежал на коленях, перебираемый беспомощными пальцами.
Лиз Вилсон, в девичестве Динстлер, прибыла из Америки, продав свое имущество в Миннесоте. Лизхен вернулась на родную землю, чтобы вновь зажечь свет в опустевшем доме. Только поздно. Ох, поздно. Девушка-гимназистка с косой и георгином в руке, согрешившая с немецким солдатиком, пухлая миссис Вилсон, кормящая чаек с борта теплохода, подагрическая старушка, по случайному совпадению проводившая в путь своего незнакомого сына, Элизабет Динстлер прожила свою жизнь впустую.
Суетилась, что-то делала, кого-то любила, немного врала, капельку завидовала, пекла, жарила, убирала дом, заботилась о Гарри, сидела с ним по вечерам у телевизора, перекидываясь в карты или поглаживая дремлющего пекинеса... И все? Ну, конечно, путешествовала, выиграла в лотерею микроволновую печь, ходила на проповеди евангелиста, разводила в садике ирисы... Пустяки... все - прах... Глаза стареющей женщины слезились, но не было в них ни обиды, ни грусти. Лизхен присмотрела рядом с могилкой преподобного Франциска - своего непримиримого отца, свободный уголок. "Вот и для меня место осталось", - подумала она с удовлетворением и поднялась, не заметив, как упали с колен поникшие желтые розы.