— Я не знаю. Кто-то. Этого мы пока не выяснили, но, надеюсь, выясним. Сегодня десятое. До четырнадцатого кто-то пропадет. Или не пропадет, если мы найдем того или то, из-за чего все происходит.
Октавия сильнее сжала мою руку. Я посмотрел, почти против воли, в окно. Темнота не сразу устоялась перед глазами, во дворе, заросшем сорняками, мне почудилось смутное движение. Я вспомнил о том, кого видел в зеркале. Мне подумалось: мы могли привезти его с собой, как заразу. Мне стало жутко от одной этой мысли. В темном дворе от легкого ветерка дрожали ветви кустов, вот и все. Они отбрасывали длинные тени, покачивавшиеся под слабой луной.
— Бертхольд! — сказала Гудрун. — Ты себе что-то придумал. Наверняка, это серийный убийца. Мальчик увидел его окровавленным, вот и все. Испугался.
— А почему он был окровавленный, если никто не пропал?
— Бертхольд! Если я еще раз повторю твое имя с такой интонацией, мне придется выгнать тебя из дома в ночь.
Когда я посмотрел на абажур, мотылек там больше не бился. Сгорел, сумел вылететь, исчез бесследно. Тень его на потолке, однако, еще присутствовала. Этот изменчивый мир далеко не всегда играет по собственным правилам, я знал.
— Я просто призываю тебя рассматривать все варианты, не только очевидные, — ответил я. — Не надо винить мирного человека, пришедшего пить ночной кофе и общаться с добрыми друзьями.
Движения за окном больше не было, и я не чувствовал ничьего присутствия, однако сердце мое было струной, на которой кто-то играл неприятную мне мелодию. Я подумал, оно ведь сейчас где-то там, ходит, может быть, ищет кого-то.
Мне захотелось сейчас же выйти во двор и сделать все, что нужно, но я понимал, что это компульсивное желание вряд ли принесет кому-нибудь пользу.
— Не переживай. Этой ночью наш городок может спать спокойно. Я отправила своих ребят поискать следы этого маньяка. Может, они что и найдут. Уж точно поищут, в отличии от угребков, которые теперь у меня будут на шоссе побираться, уж я им это обеспечу.
— Тебя заносит, — сказал я.
Гюнтер вдруг встал, перелез через стол, так что Гудрун едва успела убрать тарелку с лепешками, метнулся к окну и прижался к нему лбом. Судя по лицу Гудрун, жутковато стало даже ей.
— Он как кот, — сказала Гудрун, силясь не показать испуга. — Кот, который видит что-то, чего не видишь ты.
— У тебя получилось, ты меня напугала, — сказал я. Октавия попросила:
— Пожалуйста, прекратите. Это все действительно жутковато, но не стоит…
Она посмотрела на Гюнтера, передернула плечами. Я вдруг почувствовал себя так же, как когда мы прибежали домой в ту Ночь Пряток. Сердце билось в груди, как мотылек у лампы, но я был в надежном, теплом доме с людьми, которых я люблю.
Пока ты один — все, что угодно может случиться с тобой, однако мы были вместе, и страх отчасти показался мне приятным. Я подумал еще, что мы, в общем, большую часть своей жизни уже прожили, многого добились, стали серьезные, взрослые люди, однако разговоры в лунный вечер все еще способны были сделать нас детьми.
— Завтра мы должны съездить туда еще раз, — сказал я. — Прости, Октавия, я хотел рассказывать тебе обо всем в определенных памятных местностях, но все, как всегда, идет не по плану.
Гудрун подняла свою кружку и ударила ее о мою, кофе выплеснулся на столик.
— Кстати, ты обещал дорассказать мне историю про дурку. Гюнтеру, думаю, тоже будет интересно.
Но Гюнтеру было интересно смотреть в окно.
Глава 16
Так вот, родные и близкие, таким образом прошли, протекли, пробежали пять лет моей жизни, и я считаю, что это даже по самым пессимистичным оценкам не были пять худших лет. Дни проходили одинаковым образом, и в то же время не были похожи один на другой. Знаете, как эти круглые конфетки с разной начинкой. Разговоры и книги заменили мне все, то есть совершенно все. Я не ощущал, что у меня есть тело, оно не было мне нужно. Я потом еще долго его не ощущал, и сейчас умею это далеко не всегда. Телесных впечатлений не было никаких — одинаковая еда, одинаковый вид за окном, одинаковые комнаты, одинаковое время сна. Я привык к мысли, что я — это некоторая субстанция, может быть душа, приклеенная к костям и плоти, к какому-то малозначимому материалу, нужному разве что для манипулирования пространством.
Мне, судя по всему, становилось лучше. По крайней мере, дурдом было очень легко контролировать, и я запомнил каждую деталь, я в силах был воспроизвести количество засохших мух на подоконнике, не менявшееся несколько лет, я знал щербинки на ступеньках и даже дал им имена, ровное число квадратов в столовой, мелкие дефекты на обоях — я все присвоил себе, и реальность не в силах была утечь от меня.