Я был словно ребенок, который ждет Дня Избавления, подарков и веселья, им обещанных, но боится, что этот день не наступит, не взойдет солнце или еще нечто подобное приключится.
Мир был шаток, как никогда, и я балансировал на грани, уверенный в том, что лишь от моей убежденности в успехе зависит удача.
Минни зашла ко мне перед отбоем. Она села на край моей кровати, совсем рядом с окном, и я представил, что будет, если в этот момент решетка сорвется и с грохотом полетит вниз. Я представил это настолько подробно, от испуга Минни до лязга металла, достигшего асфальта, что мне на секунду показалось, будто все уже случилось.
Она сказала:
— Знаешь, я все же уверена, что ты справишься.
— Я никогда в этом не сомневался.
Она обняла меня, и мне отчего-то стало на пару секунд так грустно. Словно в праздничном моем торте обнаружилось вдруг горькое лекарство. Мне показалось, что она нечто подозревает. Что ничего не заметила в комнате, но заметила во мне.
Она была теплой и нежной. И я подумал, что нужно поцеловать ее. Еще я подумал, что мне двадцать пять, и это будет мой первый поцелуй. Все как-то времени не было.
Но и сейчас подходящего момента не случилось — Минни быстро отстранилась. Она потуже перетянула свой высокий хвост и пожелала мне доброй ночи.
Ту ночь можно было назвать по-всякому, но вряд ли так.
За минуту до назначенного мной времени, Риккерт сказал:
— Ты хороший друг. Спасибо тебе за все.
— И тебе спасибо. Я уверен, однажды мы встретимся.
Он засмеялся.
— Надеюсь, ты сюда не вернешься.
А потом Риккерт запрокинул голову и издал крик, каких никогда еще при мне из человеческой глотки не вырывалось. К тому моменту, как в комнату ворвались санитары, Риккерта скрутило в таких конвульсиях, что я испугался за него. Вот какой он оказался талантливый актер, просто потрясающий. Ни один из спектаклей в италийских театрах не пробуждал во мне таких эмоций.
— Это только зло! Ничего кроме зла! С чего я взял, что это можно победить?!
Риккерт кричал, что он плохой и должен быть наказан, он перечислял имена тех, кого по его мнению убил, выл, пытался расцарапать себе горло, и когда санитары увели его, тишина в комнате стала звенящей только оттого, что крик его отдалился. Вдалеке я услышал голос госпожи Хенхенет, вой Риккерта не прекращался, и в то же время у меня словно уши заложило, и в комнате позвякивало от напряжения, только что наполнявшего ее.
Дарл явился минут через десять. Он крался, как кот — абсолютно бесшумно. Я выдернул гайки, и решетка полетела вниз. С этого момента молчание больше не было нужно. Лязг рухнувшей решетки был словно выстрел сигнального пистолета.
— Беги за мной, — сказал Дарл. — Я знаю, где она паркует машину.
Конец его фразы потонул в ночном воздухе. Он вылез на пожарную лестницу, вслед за ним вылез и я. Мы располагали крохотной надеждой на то, что за криками Риккерта лязг решетки был не так заметен. Другая надежда заключалась в том, что основная часть охраны находилась в отделении для буйных и внутри здания.
По пожарной лестнице мы спустились ровно два пролета, оставшийся преодолели прыжком. Смешно, подумал я, было бы сломать ногу.
Я бежал за Дарлом, ожидая воплей сигнализации или света прожекторов, как в фильмах. В длинной череде машин персонала Дарл легко обнаружил автомобиль госпожи Хенхенет. Я тоже помнил его, в конце концов, я любил смотреть в окно и наблюдать за теми, кто приезжает и уезжает.
Ровно к тому времени, как мы добежали до ее машины, вместо света прожекторов под ноги нам устремились лучи фонариков, а вместо выстрелов, послышались крики. Дарл разблокировал дверь, мы нырнули в машину. Салон пах кожей и восточными, пряными духами. Дарл завел машину, и мы подались назад. Он умудрился покалечить обе соседние машины, водил Дарл не лучшим образом.
А я подумал, что впервые за много лет нахожусь в новом помещении. И что водить я, наверное, уже разучился и справился бы не лучше. Голова у меня закружилась, а тело было словно набито ватой.
— Не расслабляйся, — сказал Дарл.
— А как же открыть ворота?
Он вдруг засмеялся. Глаза его сияли, как сияет маяк в глубоком море — пленительным и тревожным образом. Он надавил на газ так резко, что я подался вперед.
— Не пристегивай ремень, — предупредил он. — Нужно будет выскочить из машины очень быстро.
Я услышал выстрелы, и ощущение оцепенения спало с меня. Я оказался расколдованным в этом почти незнакомом мне мире, и хотя он ошеломил меня, я мог мыслить и действовать.