Она сказала:
— Ты очень сильный. Ты ведь знаешь, что я так считаю? Я уважаю тебя еще больше оттого, что ты рассказываешь.
— Я намного менее потрясающий, чем многие обо мне думают. И доля везения в моей жизни выше, чем доля бескомпромиссной борьбы.
Из мальчишки, печального и испуганного, скрывающегося за фантазиями о всемогуществе, я вдруг стал кем-то счастливее и проще. Безымянный кто-то, у кого еще нет никаких проблем, а оттого нет имени.
Мы легли в кровать, и Октавия выключила свет. Она обнимала меня и гладила. У нее были нежные руки. Иногда она целовала меня в висок, и я закрывал глаза, чувствуя, как окружающий мир кружится, качается, словно это был большой корабль посреди, наконец-то, спокойного моря.
— Ты справился с трудностями, которых я и представить себе не могла, ты остался человеком и никогда не сдавался. Я рада, что знаю тебя.
Я чувствовал ее безусловную любовь, желание помочь мне, это была волна запредельного тепла, которую она не смогла бы выразить в словах, а я не смог бы воспринять, услышав. Мне было абсолютно спокойно, словно бы я ни в чем и никогда больше не буду нуждаться.
Неутолимый голод стал любовью, и я больше не чувствовал в себе хищничества, зубастой пасти, поглощающей меня, когда больше есть было нечего. Я дремал, ощущая ее прикосновения, и чувствовал, как уходит боль, которой было много лет. Я был свободен оттого, что она любила меня. В конце концов, мысли стали путаться, и теплота превращалась в темноту сна.
Я услышал щелчок коробочки с таблетками, значит Октавия тоже собиралась спать. Сквозь вату сна я обнял ее, когда она снова легла. Некоторое время я дремал, не вполне проваливаясь в сон, но и не вполне его покидая. В конце концов, потихоньку озеро, в которое я готов был погрузиться, обмелело, и я осознал, что отдыха не будет. Я не понимал, почему. Я успокоился, как никогда, был в доме своих друзей, а рядом спала любимая мной женщина.
Я приподнялся, чтобы посмотреть на Октавию. Казалось, она заснула. Я осторожно поцеловал ее макушку, ощутив под запахом ментолового шампуня цепкий аромат амбровых духов, которые она использовала для торжественных событий. Эти ароматы удивительно контрастировали — дешевый и невероятно дорогой, один родом из супермаркета, другой создан в честь ее рождения, на заказ. Простой и сложный, тот, от которого не останется следа на следующий день и тот, который с ней уже больше недели, словно стал ее частью.
Я обнял ее крепче. Теперь она была моей маленькой девочкой, и мне хотелось охранять ее сон. Я не сразу полюбил ее. Сначала я не испытывал ничего, затем чувствовал вину перед ней, человеческое сочувствие. Потом мне стало интересно с ней разговаривать, это была игра, в которой мы прятались друг от друга. Потом мне хотелось защитить ее, потому что она носила моего ребенка. Затем я узнал, что она верный друг. Потом я увидел, как она любит моего сына, часть меня, и в этом была нарциссическая благодарность, обусловленная старыми страхами и желанием нежности. Тогда я впервые сказал, что люблю ее, а она разозлилась на меня, потом и я разозлился на себя, потому что это были не вовремя сказанные слова, не до конца настоявшиеся и прочувствованные. Затем я видел, какой упорной она может быть, как она старается помочь мне и отстоять передо мной то, что считает нужным, как ей хочется сохранить равновесие и удержать баланс, и мы стали соратниками. Я увидел, как она любит моего сына, но теперь по-другому. Она показывала мир новому человеку, прекрасному и созданному нами, и в ней было столько невероятной любви к совершенно беззащитному и нуждающемуся в ней существу. К тому времени, как у нас появилась дочь, я не представлял, что мог когда-то не знать Октавию. Но в этом ничего не было от чувства, описанного в книгах и эксплуатируемого в фильмах. Это не произошло в секунду, и я долгое время был пуст. Моя любовь к ней росла постепенно, сквозь предрассудки и непонимание.
Я долгое время мог представить, как мы ненавидим друг друга, как терпим друг друга сквозь зубы, как пытаемся друг от друга избавиться. А потом, в один из множества дней, я больше не смог об этом подумать.
Теперь она, сонно-теплая, мерно дышавшая, была рядом, и я не знал, как может быть так, чтобы я ее не любил. Когда я крепче ее обнял, Октавия прижалась ко мне, даже сквозь таблеточную черноту сна, она стремилась к теплу.
В окно стучались ветки разросшихся, нескромных яблонь. Но в то же время ветер утихал, словно и он засыпал. Мне казалось, все в мире спит, только я один отчего-то не могу погрузиться в спокойствие, предназначенное ночью для регенерации человеческих существ.