Спустя некоторое время я понял, отчего колотится мое сердце и каким образом меня вырывает из дремы. Я испытывал страх. Обычно я очень хорошо распознаю свои эмоции, однако страх этот не был вызван каким-либо событием или мрачным предчувствием.
Я боялся чего-то, но это было не органичное мне ощущение, оно портило счастье и спокойствие, которые обещала мне эта ночь. Оно не относилось ни к чему внутри меня. Это было нечто снаружи. Откуда-то издалека, да настолько, что даже думать об этом не хотелось.
Моя Октавия крепко спала, и я не хотел будить ее, поэтому осторожно встал и прошел к окну.
Аромат праздничных духов Октавии, до прозрачности разбавленная амбра, холодные цветы после дождя, кружевная ваниль, распространился в моем воображении. Сейчас он заменил мне запах ее повседневного фиалкового парфюма, и я ощущал прохладную, старомодную сладость, словно пил ее. Она была утешительной, эта пронзительная горечь и нежность, следовавшая за ней.
Октавия говорила, что аромат, созданный для нее, предвосхитил ее жизнь, в нем, словно в варварской натальной карте, хранилась ее судьба. Тревога моя чуть угасла, я отвлекся.
За окном ночь, далекую от пасторального совершенства, причесывал ветер. Заржавевшие кролики смотрели пустыми глазами, и хотя мы с ними некоторое время играли в гляделки, я себе не льстил и не обещал выигрыш. Взгляд мой замер на время, достаточное для того, чтобы боковое зрение стало размытым, нечетким. Где-то слева от меня произошло движение, резкое каким-то неприятным образом. Я отпрянул от окна, помотал головой, как недовольное брызгами воды животное.
Сердце забилось ранено, болезненно-сильно. У страха моего даже не было имени, и это казалось мне чудовищнее всего. Я с мучительным ужасом вспомнил секундное появление того странного существа, не то человека, не то… чего?
Я не знал. Особого удушливого ощущения от него не было, наоборот, оно словно было бесплотным, и оттого становилось еще страшнее — оно могло оказаться рядом, а я не почувствовал бы его приближения.
Я знал только, что нечто было во дворе, и это мы привезли это с собой.
Как ни вглядывался я в окно, чтобы неизвестность перестала тревожить меня, ничего необычного не происходило. Я увидел, что ржавые кролики не на своих местах, они, как непоседливые дети, разбежались в разные стороны. Усилием воли я вернул их на места, потому что порядок нельзя было нарушать ни в чем.
— Эй! — прошептал я тихо. — Знаешь, что я не люблю? Я не люблю все эти бессмысленные сцены — ожидание, саспенс, накал страстей. Все это мне чуждо, раздражает и, по возможности, я стараюсь таких вещей избегать. Так что если уж у тебя есть эффектный способ появиться, то вперед.
Разумеется, никто на мои призывы не откликнулся. Но от произнесенной речи мне стало легче, словно бы вместе со словами, я выдохнул и липкий страх.
Сейчас я прекрасно понимал Манфреда. Может, конечно, я был излишне пугливым, но больше всего на свете мне хотелось взять мою Октавию и запереться в каком-нибудь месте, где нет ни дверей, ни окон.
Да, хотелось бы. У меня было ощущение, словно Манфред, осалил нас. Какая-то детская игра, о которой мы не знали, и в которую оказались втянуты, шла сейчас полным ходом.
Как и во многих детских играх, в этой, наверное, тоже нужно было бежать. Но я стоял и смотрел, как облака покрывают луну. Это напомнило мне о Дигне и ее извечной вуали.
Запущенный сад был пуст, зайцы ржавели на своих местах, полное звезд небо без интереса взирало на меня, но страх не уходил. Возьми себя в руки, император Аэций, подумал я. А затем подумал еще: это следует за мной. Отчего-то билось сердце, как в начале старого стишка или песни, только вот вторая строчка никак не шла мне на ум. И, конечно, я боялся, что она будет трагической. Я обернулся и посмотрел на Октавию, охваченный внезапным страхом, что существо это добралось до нее, стало вместо нее.
Но Октавия лежала на кровати, обняв мою подушку, тосковала по мне самым физическим, трогательным образом.
— Я люблю тебя, — прошептал я. И все предыдущее показалось мне вдруг совершенно неважным. Пустым, простым, проходящим. Глупые страхи темной ночью. О, Бертхольд, ты ведь уже император, почему бы тебе не прекратить бояться шорохов и лесных зверушек, вышедших поживиться чем-нибудь в ближайшем мусорном ведре?
Я тихонько над собой засмеялся, затем повернулся к окну, чтобы взглянуть страху в лицо и окончательно с ним распрощаться. И я взглянул.