Я увидел только раскрытую пасть. Безусловно, она впечатлила меня. Настолько, что ничего другого я не запомнил. Я не рассмотрел это, оно стояло прямо у окна, широко раскрыв зубастый, безразмерный рот. В нем было черно. Он был способен поглотить не только меня, но, наверное, и весь мир. Зубы были длинными, больше похожими на части инструментов, иглы или лезвия, чем на части живого существа.
Не было языка, был только раскрытый в подобии улыбки огромный рот. Я не знал, имело ли это человеческий вид. Наверное, когда-то имело, но было беспредельно искажено.
Я, конечно, заорал, метнулся к Октавии, взял ее на руки. Моим первым, инстинктивным побуждением было взять ее и куда-нибудь спрятаться.
Она зажмурилась сильнее, словно пыталась сохранить сон, затем испуганно выдохнула.
— Что…
— Нам нужно… то есть, там…
Октавия обняла меня за шею, и я понял, что она смотрит в окно. Взгляд у нее был спокойный, разве что чуть раздраженный.
— Положи меня на место, — попросила она.
— Там был…
Я снова замолчал. Заканчивать фразы оказалось сложнее, чем я предполагал всю предыдущую жизнь.
— Человек с опущенной головой? — спросила она серьезно. — Плачущий.
— Нет. Абсолютно точно нет. То есть, я не знаю. Я видел только пасть.
Она нахмурилась, затем снова посмотрела в окно.
— Поставь меня, хорошо?
Октавия явно испугалась, но показывать этого не хотела. Я поставил ее на ноги, но подойти к окну не дал.
— Я клянусь тебе моим богом, там что-то было.
— Я тебе верю. Но сейчас там ничего нет. Давай посмотрим вместе.
Я покачал головой. Только сейчас я понял, что меня трясет. Октавия снова направилась к окну, и я снова притянул ее к себе.
— Нет.
— Хорошо, пойдем задернем занавески.
На это я был согласен. Мы вместе подошли к окну, рывком свели занавески. Теперь, сквозь нежное, кружевное марево, сад выглядел почти красивым. Тени от ветвей вплетались в кружева, а бледная луна казалась завернутой в них жемчужиной.
Ничего страшного не было. И я подумал, с облегчением и радостью, что, может быть, мне показалось. В конце концов, Страх был одной из моих звезд, мой бог пожелал, чтобы я боялся.
Мы сели на кровать, и Октавия накрыла меня одеялом.
— Тебе принести воды? — спросила она. Я покачал головой и вцепился в нее.
— Хорошо, мой милый. Давай просто посидим вместе.
Она обняла меня, я закутал и ее в одеяло.
— Расскажешь мне, что случилось, Аэций?
Я рассказал, и с каждым словом ужас этот казался мне все менее реальным. Пасть, подумал я, надо же. Какая пасть, ты же толком ничего кроме и не рассмотрел. Просто темнота, а то, что казалось зубами — белые полосы от звезд, иллюзии создаются легко, а вот забываются непросто.
Раскрытая пасть, подумал я, а затем почему-то мне пришло в голову вот что: потеря — это сила.
Мысль была словно бы нечто прочитанное, как будто я только что воспроизвел текст, увидел вывеску или название книги. Я сказал об этом Октавии, и она ответила:
— У меня так бывает. Обычно это плохие мысли. Те, которые мне не нравятся. Как будто чужие.
Я подумал, что у меня есть два выхода — утешиться ее словами или унести ее в ванную и трястись от страха. Приемлемее был, конечно, первый выход, а люди — социальные существа, и я поддался своей человечности.
Октавия обнимала меня, положив голову мне на плечо. Минут через десять, когда оба мы привели в порядок свои сердца и чувства, она сказала:
— Давай отвлечемся. Ты не закончил историю.
И я с радостью ухватился за события, произошедшие давным-давно, никак не связанные с большой, зубастой пастью.
Глава 18
Я оказался совершенно один и мне, в конце концов, не к кому было обратиться. Я так скучал по моей сестре, по друзьям, и в то же время я не мог прийти к ним. Я думал, что меня искали. Я был уверен, что сестре надежнее всего будет даже не знать о том, что я на свободе. Я боялся, что у нее будут проблемы из-за меня, из-за моего возвращения.
Не уверен, что это были абсолютно адекватные мысли, однако по сравнению со всем, что заселило мою голову потом, они имели некоторое разумное начало.
Я не мог вернуться домой, потому что был беглецом. У меня не было ни документов, ни денег, ничего. Пять лет назад меня вырезали из мира, а затем, как смятую картинку, снова бросили туда, где теперь осталась дыра от моей прошлой жизни.
Я был никем, ничем, даже с юридической точки зрения меня официально не существовало.
И, конечно, я не хотел, чтобы Хильде каждый день думала о том, что будет, если меня найдут.