— Ты здоровый, красивый и сильный. Почему ты считаешь, что отплатишь мне, исчезнув?
Оказалось, все это очень простые вещи. Я помогал Дейрдре по дому, чинил что-нибудь, сидел с Мэйв (теперь ее зовут Регина), когда Дейрдре отлучалась и проводил с Дейдре ночи, по крайней мере те, в которые она чувствовала себя одиноко. У Дейдре была особенная, растревоженная чувственность, и она использовала мужчин не меньше, чем они использовали ее. Она готова была утолять свою жажду всегда или почти всегда, так что это могло показаться болезненным. Она учила меня доставлять ей удовольствие, так что, в конце концов, я был только ее игрушкой, ничего удивительного в том, что секс наш не имел никаких романтических коннотаций.
Мне он, однако, нравился. Я обнаружил в себе некий потенциал к плотской любви, и оказалось, что впервые ее попробовав, я тут же изголодался.
Думаю, это был спокойнейший период в моей жизни за долгое-долгое время. Месяца через три появился Дарл. Он пришел, когда Дейрдре не было дома, видимо, у него имелся ключ. Дарл переступил через Мэйв, словно это была одна из вещей Дейрдре, а не живой ребенок.
— Бертхольд! — сказал он, словно мы расстались пять минут назад. — Надо же! Я думал, ты все.
Он присвистнул.
— А ты, оказывается, пока держишься! Ничего себе, а? Серийный убийца и секс-игрушка для проститутки. Теперь это я — хороший мальчик, а ты — порочный.
— Что? — спросил я, не вполне понимая, как реагировать. Но Дарлу, казалось, было абсолютно все равно. У него не было никакого чувства времени, он словно продолжал разговор, который мы никогда не заканчивали, поэтому ощущение от него было абсурдное.
— Ты думаешь, она не посмотрела в твой чемодан?
Мэйв протянула ко мне руки, и я взял ее на колени. Коготки у нее были совсем мягкие. У новорожденных ведьм они очень нежные, но к трем годам твердеют окончательно, что забавным образом соответствует знаменитому кризису трех лет, так что Дейрдре обещала, что пройдет немного времени, и я увижу, как Мэйв проклинает людей направо и налево просто от недостатка конфет.
Я не говорил Дейрдре, что не планирую оставаться у нее так долго. Хотя мне не хотелось ее покидать, и она была не против моей компании, когда-то эта спокойная жизнь должна была закончиться.
Слова Дарла убедили меня в том, что все почти случилось. Я только не понимал, почему Дейрдре терпела меня так долго.
— Не переживай, думаю ей так отчаянно нужна няня, что она тебя не выгонит, — легко сказал Дарл.
— Почему ты отправил меня именно к ней?
— Потому что знал, что по моей просьбе она тебе поможет. Если честно, я думал ты не дотянешь. Не расстраивайся, вряд ли она выбросит тебя, как котенка.
Дарл был хорошо одет и чуточку пьян. На руке у него блестели хорошие часы. В этом был весь Дарл, моя Октавия, он легко наживал богатство и легко спускал его. Деньги не были для него ценностью сами по себе, скорее ему нравилось проворачивать нечто незаконное, а затем приобретать трофеи, напоминавшие об опасных делах.
Но проходило время, и Дарл оказывался в беспросветной бедности. В следующие два года, которые я провел у Дейрдре, я видел его лучшие и худшие моменты. Он никогда не терял расположения духа, являясь к Дигне избитым до полусмерти или в обносках, но и не проявлял заносчивости, когда приезжал на очередной машине (они сменялись часто, так как были добыты нечестным путем). Он жил в ритме комфортном ему, и от великих падений легко переходил к взлетам.
Думаю, Дарл мог бы стать известным человеком, однако вся его деятельность была сосредоточена на делах, традиционно остающихся в тени. Из его рассказов казалось, что он занимался всем, что когда-либо было незаконным и неприемлемым в современном обществе. Контрабанда, порнография, азартные игры, продажа оружия, наркотиков, даже людей и, в редких случаях, их частей, рэкет. Дарл называл себя аферистом безо всякой специализации, ему было интересно все. Он всегда находился в ожидании чего-то нового, у него были не только планы, но так же и планы планов. Думаю, я в полной мере понимал всю трагическую подложку этой суетливости, и поэтому Дарл относился ко мне с легкой неприязнью. Я знал контекст, в котором он делал это, я понимал, что больше всего на свете он боится остановиться и почувствовать себя мертвым.
И хотя мне никоим образом не хотелось напоминать ему об этом, Дарл сам никогда не забывал, как я получил свое знание. Дарл, похоже, считал, что проявил минутную слабость, но не мог расстаться со мной, как с сентиментальной вещью из детства. Он прекрасно осознавал глубину своего раздражения на меня, однако на самом дне его души были великодушие и милосердие, позволившие мне выжить, и я был ему благодарен.