Я дождался очередного отъезда Дарла и твердо решил поговорить с Дейрдре. Но она каким-то чудесным образом выбрала именно этот день, чтобы кое-что обсудить. У Дейрдре была потрясающая интуиция, почти абсолютная. Я ни разу не видел, чтобы она спотыкалась, у нее никогда не подгорала еда, и она всегда приходила вовремя, словно могла предугадать все трудности, которые встретятся по дороге и рассчитывала время исходя из этого.
Думаю, это некоторая ведьмовская особенность, о которой они не любят распространяться. Когда я узнал, что ты носишь моего ребенка, она сказала мне, что у меня будет сын. И хотя вероятность угадать в игре, где всего два варианта, велика, я ни на секунду не засомневался в особом происхождении этого ее знания.
В тот день она тоже меня впечатлила. Дейрдре зашла ко мне в комнату и прежде, чем я сказал, что нам нужно поговорить, она приказала:
— Сядь.
И я, конечно, сел. В голосе ее была некоторая не то чтобы властность, но авторитетность. Я сел на кровать, ногами задвинул чемодан подальше под нее. Хотя мне хотелось рассказать ей правду, тело мое инстинктивно стремилось ее скрыть. Дейрдре сказала:
— Я знаю, кто ты. Я о тебе слышала. И все сразу поняла. Может быть, если бы я не заглянула в твой чемодан, то и не стала бы возиться с тобой.
Я опешил. Это была несколько не та реакция, которой я ожидал. Оказалось, мое прошлое было не препятствием, а преимуществом. Дейрдре говорила абсолютно серьезно. Она стояла передо мной, высокая, какая-то по-особенному торжественная. Я не мог поверить не только в то, что она — молодая девушка, но и в то, что Дейрдре вообще живой человек.
В тот момент она казалась мне какой-то золотой богиней. Дейрдре взяла меня за подбородок, сказала:
— Признаться честно, я следила за твоими похождениями. Интересный выбор жертв. Ты знал, что довольно известен?
Я этого не знал. Я не читал газет и не смотрел телевизор, я жил абсолютно анонимной жизнью, и меня не интересовала слава. Однако, не скрою, это были приятные слова. Как ты понимаешь, моя внутренняя потребность покрасоваться никуда не девалась, и мне стало лестно.
— Что? — спросил я. — Известен?
Мне хотелось, чтобы она это повторила. Дейрдре сложила руки на груди.
— Многие утверждают, что ты не просто очередной серийный убийца со сложным детством.
Мне стало очень легко, словно долгое время в моей груди было множество тяжелых камней, а теперь Дейрдре разом вытащила их все, бросила на пол передо мной, и я с отчетливой гордостью понимал, от чего освободился.
— Я не понимаю. Мне казалось, обо мне ничего не знают.
— Тебе казалось. Не переживай, Бертхольд, я основательно подготовилась к нашему разговору.
Она раскрыла одну из книг, до которых я еще не добрался.
— Я надеялась сделать тебе сюрприз, — пояснила она, а затем вытряхнула мне на колени газетные заметки. Заголовки были устрашающими и никак не вязались у меня со мной. Некоторые вырезки содержали мой, довольно подробный, хотя и в высшей степени субъективный портрет. Я несколько разочаровался в своих способностях быть скрытным. Однако, меня радовало, что портреты появились в газетах, когда творчество мое достигло позднего периода. Видимо, в тот день, когда все было сделано шумно и некрасиво, у моего дела и нашлись свидетели.
— Не скрою, я собрала их после того, как ты у меня появился, — сказала Дейрдре. — И меня сложно было назвать твоей фанаткой и ценительницей твоих методов борьбы с местечковой клептократией. Но ты в определенных кругах легенда.
Я ничего не понимал. Мое дело было скрытым от чужих глаз, они не могли знать, что мир — головоломка, сменяющие свои позиции шестеренки деформируют его, и я здесь для того, чтобы перезапустить все. Они не знали, что я один вижу правду. Они не могли понять, насколько хрупка реальность, которую видят люди.
Не знали о том, что сердце мира пылает. Никто ничего не знал. Почему это я должен был отличаться от какого-нибудь серийного убийцы (я, конечно, видел некое сходство между моей деятельностью и деятельностью маньяка, однако для меня оно было поверхностным).
— А теперь, — сказала Дейрдре. — Ты подробно и как можно более интересно объяснишь мне, зачем ты все это делаешь. Какая у тебя причина. Личная обида?
Я покачал головой.
— Хорошо. Значит, ты у нас озабочен проблемами общества.