Я хотел что-то сказать, но Дейрдре прижала палец к моим губам. В тот момент она показалась мне мечтательной девчонкой, но я еще помнил, как секунду назад увидел по ее глазам, что она никогда не сдастся.
— Доверься мне. Тебе пока нельзя отсюда выходить, я сама свяжусь с людьми и покажу тебя им. Главное, никогда и никому не говори то же, что рассказал мне. Ты больше не чокнутый серийный убийца. И никогда им не был.
Последний тезис вызывал у меня внутреннее согласие.
— Но зачем все это? — спросил я.
— Ты станешь брендом, Бертхольд. Если один человек смог уничтожить столько нечестных, злых людей и выжить, то что по-твоему будет, если мы все поднимемся и покажем, на что способны. Мы с тобой читали множество историй о том, как один человек способен вдохновлять целые народы. Ты можешь стать таким человеком, Бертхольд. Тебе предоставляется шанс изменить историю. Воспользуйся им вместе со мной.
Дейрдре собрала осторожными золотыми пальцами остатки моих слез.
— Я не уверен, что справлюсь.
— Я во всем тебе помогу, — сказала она. И я в первый и единственный раз увидел, как Дейрдре улыбается. Я вспомнил о Хильде, о моих друзья, обо всех тех, для кого я хотел счастья, о случайных людях, которые были ко мне добры, о моих знакомых из дурдома и с улиц. Дейрдре, поверишь ты в это или нет, расколдовала меня. Мне стало ясно, как никогда, что реальность сложнее, чем кажется. И что я могу справиться, могу все изменить, могу вправду сделать мир лучше.
Но для этого мне нужны не мертвые люди, а живые.
Революция, моя Октавия, начиналась как обман, я никогда не был тем, за кого меня выдают.
Однако, я не победил бы, если бы все то, что обо мне говорили, не стало правдой.
Глава 19
Трагический шипр, исходящий от ее волос, чуть успокоился, и теперь я улавливал только едва заметную сладость амбры. Октавия слушала, и я чувствовал, как спокойно бьется ее сердце, когда обнимал ее. Она не испытывала ко мне отвращения, не хотела забыть меня навсегда. Иногда она с осторожностью целовала меня под подбородок, когда я слишком увлекался рассказом, и мне казалось, словно я не здесь, а там.
В этом вторая опасность прошлого — оно либо исчезает полностью, либо выходит на первый план, и тогда уже не совсем понятно, где реальность, как она есть, а где ее отпечаток.
Думаю, остальные люди улавливают эту тонкую грань интуитивно, во мне однако есть опасение, что прошлое в чем-то сродни цивилизации. Оно лишено высоких нравственных чувств, и мы придаем ему значение лишь исходя из его пользы для нашего существования. А цивилизация все равно что эволюция — бездушная машина мира, хрупкая и ничего не значащая без мощи, которой ее наделяет воображение миллиардов людей.
Словом, я еще немного порассуждал о прошлом, цивилизации и даже эволюции прежде, чем понял, что говорю так много, потому что волнуюсь. Октавия слушала меня, за окном небо становилось светлее. Всякий раз меня удивляло, как поскоблив темно-синий, утро открывало нежный розовый. Ночь, казалось мне, такая черная и густая, никогда не должна заканчиваться, но солнце всякий раз превосходило ее.
Рассвет сделал Октавию еще бледнее. Она сказала:
— Тебе не о чем волноваться.
— Я только что рассказал тебе, что был серийным убийцей. Разве ты не чувствуешь ко мне отвращения? Ты не боишься меня?
Она нахмурилась, словно строгая учительница, которая услышала от любимого ученика несусветную глупость, затем засмеялась.
— Аэций, я вряд ли могу сказать, что поддерживаю тебя в накоплении человеческих глаз, однако я рада, что теперь ты здесь, со мной. Что ты справился, что ты стал тем человеком, которого я полюбила. Все прошло, и я благодарна тебе за то, что ты есть.
Я крепко обнял ее, прижал к себе, и она расслабилась в моих руках. Наверное, это было для меня лучшим комплиментом, который мне когда-либо делала женщина.
Она не боялась меня. Уже засыпая, Октавия пробормотала что-то невразумительное, а когда я переспросил ее, сказала:
— Это была ужасная идея, назвать нашего сына в честь Дарла.
— Почему? — спросил я. Но Октавия только улыбнулась, и я увидел, что сейчас она явно не настроена обсуждать духовные плюсы и минусы Дарла. Честно говоря, и я чувствовал, что сон уносит меня. Я успокоился, и только тень его присутствия (кого это, его?) не дала мне провалиться в сон сразу же.
Здоровая физиология однако же победила параноидные тенденции. Я заснул, ощущая дыхание Октавии на своей шее, оно ассоциировалось у меня с теплом и безопасностью.