По залу пронесся шепот. Я понял, что это не слишком хорошее начало. Мне не хотелось смотреть на Дейрдре. Я снова откашлялся и сказал:
— Я делал это исходя из моих убеждений.
Я достал речь, понял, что она глупая и лживая, бросил ее в оркестровую яму и осознал, что у меня в голове ни единой мысли.
— Убеждениям, — повторил я. — Да.
Мальчишка, спросивший обо мне, засмеялся. Я его понимал. Я и сам засмеялся. Это было просто божественно неловко. Затем дверь снова распахнулась, я принял этот факт с восторгом, он позволил мне помолчать еще некоторое время. Часть меня даже желала прибытия полиции.
Но пришел Дарл. В зубах у него была зажата сигарета, выражение его лица излучало равнодушную самоуверенность. А за ним следовала Хильде.
— Хильде, детка! — крикнул я, чем породил среди моих доморощенных биографов слухи о том, что Хильде — моя любовница. К счастью, это недоразумение быстро прояснилось. Первым моим импульсом было бежать ней, но нас разделяла довольно широкая оркестровая яма.
— Бертхольд! — закричала она. На лице ее были и улыбка, и слезы. Я любовался на красивейшую женщину, которой она стала. Я любовался ее длинными, рыжими волосами, ее прекрасными глазами, чудесным, повзрослевшим голосом. У Дарла был самодовольный, неприятный вид. Он закурил новую сигарету, а потом сел в первом ряду и посмотрел на меня требовательно, словно я был что-то ему должен.
Я снова перевел взгляд на Хильде. Она прошептала одними губами:
— Я так скучала.
Но я услышал ее. И эти ее, почти не существовавшие, слова вдруг предали мне сил, страсти, артистичности, которые спали внутри меня, невостребованные до этой минуты.
— Друзья! — крикнул я, развернувшись к залу. Я улыбался. И я решил не лгать.
Но я обещал Дейрдре и не говорить правды. Щекотливая ситуация разрешилась сама собой. Белел валявший в оркестровой яме листок с речью. Он вовсе не был мне нужен, моя Октавия. Я вдруг почувствовал, что могу говорить так, чтобы меня слышали. Ровно как тогда, когда пел песенку про Клементину, только теперь мне на ум приходили не чужие, а собственные слова.
— Я делал это потому, что хочу изменить мир. Я хочу сделать его лучше. Более пригодным для нас всех. Моя подруга, Дейрдре, говорит правду, я просто хотел, чтобы чего-то не было, и вместо этого наступило нечто другое. Как много неопределенности, друзья. Но теперь я знаю все. Я смотрю на вас, и все складывается. Теперь я могу сказать, что я — политический террорист. Посмотрите, за что мы все можем бороться. Как много вещей мы могли бы делать, но не делаем. Как много плохого больше не случится с нами! Друзья, Дейрдре говорила, что люди боятся нечто изменить, но это неправда. Вы все, мы все, очень смелые, мы сильные, и мы способны на такие удивительные вещи, которых принцепсы и представить себе не могут. Нам не нужно жертвовать нашими жизнями, нам нужно жить! Нам не нужно совершать самоубийственные поступки, нам нужно не бояться, потому что мы не слабее. Мы ничем не отличаемся от принцепсов и преторианцев, и более того, мы лучше них, потому что мы не сломались, не забыли. Друзья мои, вы разные, но всех вас объединяет и еще одна вещь — вы достойны большего, мы достойны большего. Безопасности, уверенности, свободы! Забудьте про мои убеждения, они ничто. Люди ценнее убеждений! Люди ценнее всего на свете! Но страны понимают лишь язык силы. Дейрдре права, жизнь, это не трудность. Каждую секунду мы должны не бояться, а жить, не прятаться, а жить, не думать о том, что могло бы быть лучше, а жить, и даже не бороться, а жить. Потому что жизнь это больше, чем бесконечная битва с ней. Если мы и будем бороться, то один раз. И это не будет война, в которой мы с готовностью отдадим наши жизни. Это будет война, в которой мы победим. Потому что мы правы, потому что нам есть, что ценить, потому что мы знаем, за что нам сражаться. У нас есть что подарить тем, кого мы любим — свободную жизнь. У нас есть, чем порадовать себя самих — профессия, образование, безопасность, право присутствовать там, куда нас не пускали прежде. Это очень простые вещи, и за них люди будут воевать.
Я не знал, как в моих словах вообще всплыла война. Я не рассчитывал говорить о ней. Только потом я понял, что когда все было для меня зарево, все горизонт, слово «война» подсказали мне люди.
Оно болталось на их языках, и я снял его.