Я схватил ее за руку, и она побежала за мной. Она смеялась и ругалась на меня, а я советовал ей сберечь дыхание. Мы углублялись в лес, где-то рядом жужжали осы, видимо над нами было гнездо, оно все отдалялось и затихало, ветви царапали мне лицо и руки, но я не чувствовал боли. Мне нравилось бежать, в этом была какая-то особенная свобода. У меня в груди был пожар то ли от скорости, то ли от радости. Мы с Октавией остановились, когда нам перестали встречаться дома. Она раскраснелась и смеялась, так что голос ее ударялся о верхушки деревьев. Я тоже смеялся, но тише. Я был рад, что еще могу почувствовать себя ребенком. Я был рад, что способен на что-то забавное.
Пару минут мы с Октавией стояли, прислонившись каждый к своему дереву и смотрели на россыпь белых лесных цветов, чьего названия не помнил. Пахли они одуряюще хорошо. По ветке, золотистой от солнца, пробежала быстрая настолько, что реальность ее природы была оспорима, белка. Это был пронзаемый солнцем лес, так что каждая паутинка превращалась в серебро.
Я подался к Октавии, прижал ее к дереву и поцеловал. Она ответила мне с подростковым отчаянием, потом отстранилась от меня, глаза у нее оказались мутные от бега, она глубоко вдыхала.
— И что ты наделал? — спросила она. — Ты же помнишь, что так начиналась страшная история Марциана?
— И не одна, — сказал я. — Но мне показалось, что необходимо запутать преследователей.
— У нас не было преследователей.
— Таким образом их и не появится. Кроме того, мы с тобой сможем погулять.
Октавия посмотрела назад, в глазах у нее отразилась определенная тоска. Она сказала с каким-то философским, а конкретнее стоическим принятием ситуации:
— Я думаю, что мы вряд ли быстро найдем дорогу обратно.
Но я-то ее хорошо ее помнил. Лес был испещрен тропками, тонкими дорожками, которые Октавия даже не замечала. И она еще удивлялась, что принцепсы проиграли войну.
Я знал, какую выбрать, словно у меня в голове эти спутанные нити распрямлялись и вели к ясному финалу. Примерно так, наверное, и было. Знание приходило легко, как полузабытая мелодия ложится под пальцы, когда касаешься клавиш.
Я ходил этими тропками, когда был был ребенком, когда был убийцей, когда у меня не было дома, когда я стал солдатом. Я думал, все забыто, а на самом деле вовсе нет.
— И что ты решил? Насчет этой… вещи, — спросила Октавия.
— Смешно, что ты называешь это вещью.
Я еще помолчал, не стоило спешить с ответом. Я чувствовал суеверный ужас перед тем, что хотел сказать. Однако, нужно было иметь смелость признавать за собой определенные глупости.
— На самом деле я думаю, что оно само нас найдет.
Октавию передернуло, выражение отвращения на ее лице снова засвидетельствовало мне, что страх и неправильность чувствовал не я один, и к тому же не единственный раз.
— В таком случае, мы здесь совершенно зря, — сказала Октавия. Она попыталась скрыть нервозность, но у нее не вышло. Наверное, потому что чужие люди за ней не наблюдали. Я хотел успокоить ее, сказать что-то простое и оптимистичное. Но вместо этого пожал плечами и сказал:
— Если бы оно хотело нас, то, думаю, неважно, где бы мы были в этот момент.
Ощущение, исходящее от этой штуки, нельзя было назвать ни могуществом, ни силой. Оно было, совершенно точно, голодно. Больше у него не было никаких качеств.
Неутолимый голод — черта этой земли. И хотя я никогда не слышал о подобных существах, я был уверен, что край этот способен выпустить их.
Мы с Октавией, не сговариваясь, закрыли эту тему. Мы болтали о Гудрун и Гюнтере, Октавии они понравились, хотя она смущалась Гудрун и ее неприязни. Мы смеялись и шли обратно, туда, где были люди, и лес хоть чуточку редел. Я почти забыл об обороненных мной фразах, развеселился и радовался до того, как нечто мгновенно изменилось.
Страх сковал меня, причина его была не во взгляде извне, но в изменениях. Я почувствовал дыхание осени — холодное, пряное. Тропки изменили свой ток, и я уже не понимал, где нахожусь. Затихли насекомые, поднялся ветер. Мы были в месте и времени, где все умирало. Листья, скукожившись как одинокие дети, из золотых становились серыми. Они хрустели под ногами, и целые ворохи их поднимал ветер.
Где-то далеко я слышал скрип, то ли старые качели, то ли совсем разболтавшаяся калитка. Я попытался привести все в надлежащий вид, однако ничего не вышло с первого раза, затем со второго. Третья попытка погрузила меня в панику. Октавия вдруг прижалась ко мне, уткнулась носом мне в грудь, крепко обняв, и я понял, что она тоже видит, как изменился мир.