— Что ж, — сказал я. — Я ведь хотел поводить тебя по местам моей юности. Это моя школа.
— Она должна быть за двадцать километров отсюда.
— За восемнадцать. Но действительно.
— Ты понимаешь, что происходит?
Я, пожалуй, как никогда ясно осознавал, что я в жизни своей ни разу не понимал, что происходит. Обычно это мне не мешало.
— Это существо…
— Не знаю. Понятия не имею, что это. Никогда о таких не слышал. У нас нет легенды о пастях, которые пожирают людей и пугают детей. Или наоборот. В любой последовательности.
— Ты просил твоего бога направить тебя.
Я закурил. В этом, несмотря ни на что, было особенное удовольствие или, как я сказал бы, будучи ребенком, кайф. Много лет прошло с тех пор, как я в последний раз здесь был. Все изменилось, и я вполне осознавал, что я взрослый человек, а кроме того император, да и само мое присутствие здесь нарушало конвенциональную реальность, однако курение в коридоре все еще воспринималось, как жгучий и отчаянный бунт.
Надо же, этому месту даже не обязательно было существовать, чтобы я ощутил себя очень плохим.
Я посмотрел на Октавию. Ее колотила дрожь непонимания, я же, несмотря на страх, скорее признавал вероятность беспорядочных перемещений между точками в пространстве. Пространство и время — конструкты, разметки в слабом человеческом разуме.
Октавия вдруг толкнула меня.
— Ты не будешь думать о метафизических категориях, пока рядом с нами чудовище!
Она хорошо меня знала. Я склонен был уходить в абстракции, чтобы не чувствовать страха. Это было полезное умение, однако в этой ситуации стратегия скорее вредила. Я развернулся к двери. С виду все было спокойно. Я смотрел на засов так, словно взгляд мой был взглядом камеры. Мне казалось, что оператор фильма ужасов обязательно крупным планом взял бы эту массивную дверь, охваченную тишиной и бездвижностью. А затем что-то треснуло бы по ней, что-то билось бы в нее всем телом, что-то стремилось бы сюда.
Однако я был лучшим сценаристом, чем жизнь. С виду все оставалось спокойно.
— Надо подумать, — сказала Октавия. — Почему мы сюда попали? Это как-то связано с тобой, если уж это твоя школа. Может быть, твой бог направил тебя куда-то не туда?
— Нет, — ответил я. — Он направил меня самым правильным путем из всех.
— То есть, самый правильный путь состоит в том, чтобы стать закуской для твари?
В этот момент свет немного померк, и сначала я даже не понял, почему, а спустя полсекунды раздался удар. Оно билось не в дверь, а в высокое окно. Оно прижалось к нему пастью и било по стеклу головой.
Тогда я понял, что если оно и было человеком, то теперь просто пользуется человеческим телом. В этом движении не было никакой человеческой воли. Оно снова бросило это тело вперед, и я увидел пятно крови на стекле. А потом я понял, что сейчас начнется еще один забег.
Мы бежали по скользкому коридору, слушая мерные удары.
Оно просто пользовалось человеком, словно надело его, как перчатку, и тело оказалось не по размеру, скорее неудобным. Мне чудилось, что кто-то долбит по окну молотком, и я обрадовался качеству стекла. Октавия поскользнулась, но я успел ее удержать. Оно было глупое, а может у него просто не имелось разума для того, чтобы измерять его в таких категориях. Эта штука ничем не пыталась разбить окно, не умела разогнаться. И, конечно, я был этому рад.
Я знал это место, и хотя многое здесь изменилось, ноги сами несли меня в столовую. Октавия не спрашивала, куда мы бежим, она доверяла мне, а я оберегал ее. Нам нужно было оружие, по крайней мере какое-то. Даже если не знаешь, поможет ли тебе нож, все равно намного лучше иметь его при себе. Эта ничем не подтвержденная мудрость меня утешила.
Я не слышал звона стекла, зато вокруг меня вдруг стали раздаваться детские голоса.
— Ты чего, чокнутый?
— Эй, а ну иди сюда!
— Ты же обещала!
Казалось, это были нитки, выдранные из полотна разговора, случайные слова чужих людей. Я не узнавал голосов, не видел лиц. Иногда вокруг, так что и не поймешь, кажется или все взаправду, мелькали тени, силуэты детей. Девочки с хвостиками, мальчишки с рюкзаками — подвижные или понурившиеся. Я пробегал мимо слишком быстро, чтобы рассмотреть лица.
Хлопали шкафчики, кто-то смеялся, затем звенел звонок. Бежать вдруг стало очень легко, словно ноги сами меня несли. Я все чаще видел силуэты детей, сначала они были черно-белыми, затем стали цветными. Мы с Октавией старались с ними не столкнуться, инстинктивно, не отдавая себе отчета в том, чего боимся. Одного мальчишку, поднимавшего учебник, я обогнуть не успел. Он был полупрозрачный и неощутимый, я прошел сквозь него, как сквозь воздух, и я даже не обернулся, потому как сомнений не было — он поднял свой учебник и пошел по своим делам.