Вслед нам неслась все та же фраза. Подсказка, подумал я. Но я не чувствовал в ней своего бога. Кто-то другой пытался поговорить со мной.
Я хотел послушать его, но в голове стучала кровь. Теперь Октавия бежала впереди, тянула меня за собой.
— Влево! — говорил я.
— Теперь направо! До конца коридора!
Мы бежали в спортзал. Я рассудил, что там достаточно места для маневра и нет окон. Это значило, что, по крайней мере, оно не увидит нас, а мы его увидим. И у него будет только один способ войти — через дверь. В зале пахло резиной, футболками, нуждавшимися в стирке, и еще чем-то нестерпимо школьным, что и определить было никак нельзя. Я закрыл дверь, перетащил к ней несколько спортивных снарядов, смело встретил критику Октавии.
— Не очень надежно.
— Хочешь скакалкой перевяжу?
Зал был просторный, с ним почти ничего нового не сделалось. Может, ремонт до него не добрался, а может помещение это всегда было вполне сносно. Воспоминания об уроках физкультуры на меня не нахлынули, однако некоторую приятную ностальгию я испытал.
— Эта фраза, — сказали мы с Октавией одновременно, переглянулись, затем снова уставились на дверь. Я сел на мат, запрокинул голову, посмотрел в потолок, но долго таким образом функционировать не смог. Внимание мое снова, как магнит, притянула ручка двери. А если оно придет?
Тогда нужно будет его встретить. Хорошо, что остались еще на земле очевидные вещи.
— Это была подсказка, — сказал я. — Но не от моего бога. Это вообще не его игра. Я совершенно его не чувствую. И все же нам что-то пытаются сказать.
Мы замолчали. Я рассматривал тесак. Свет в его начищенном лезвии закруглялся, превращался в маленькое солнце. Я рубанул им мат, искусственная кожа легко разошлась, явив миру белую набивку.
А потом Октавия вдруг вскочила, принялась ходить из стороны в сторону.
— Аэций, вспомни, как оно выглядело.
— Очень страшно.
— Да, спасибо, но тем не менее. На нем были брюки и свитер. Такая обычная одежда.
— И оно просто использует это тело. Думаю, оно мертво.
— А я думаю, что не совсем! — воскликнула она. Глаза ее засветились неожиданным вдохновением.
— Ты видел, что в его пасти? А помнишь, что говорила Санктина. Об измерениях между мирами, о царствах богов.
Я помнил, даже мог дословно воспроизвести, но Октавия не дала мне этого сделать, продолжила.
— Возможно, это человек, который попал в дыру в мироздании! Он просто хочет умереть!
— Я не уверен, что ему в этом можно помочь.
— Я думаю, он и сам этого не знает. Просто хочет!
Он говорила с восторгом маленькой девочки, решившей непростую задачку. Или студентки, которая сумела обосновать свою научную работу надежным образом.
А потом до нас обоих дошел весь ужас этой ситуации. Это даже не было существо. Точка в пространстве, проглотившая человека с его судьбой, его душой, его звездами. Оно выскребло его, выскоблило, а тело осталось. Не больше, чем костюм. Оно использовало его, чтобы передвигаться и пожирать. Разумное настолько же, насколько коацерватная капля.
А душа того человека была вокруг нас.
Октавия подошла ко мне, обессиленно села рядом. Я думал, что если узнать, что это такое, станет легче.
А на самом деле стало даже страшнее.
— Никогда ни о чем подобном не слышал, — сказал я. А потом подумал, может этого на памяти моей не было. В Бедламе всегда пропадало множество людей. Отчего бы и такому способу не существовать. Этого уже никто знать не может. А если и мы тоже никому не расскажем?
Октавия вдруг крепко взяла меня за запястье. В другой ее руке был нож. Она вся дрожала.
Я сказал:
— Мы убьем его. То есть, не то чтобы выйдем на охоту прямо сейчас. Подождем его здесь, а потом убьем.
Она сказала:
— Если только это возможно.
И тут же засмеялась:
— Зато мы нашли дыру в мироздании.
Глаза у нее были красными, и она шмыгнула носом. А потом вдруг зашептала быстро-быстро:
— А если мы умрем?
Я покачал головой, но прежде, чем я что-либо успел сказать, Октавия добавила:
— Я люблю тебя, Аэций. Люблю тебя и ни о чем не жалею.
Она поцеловала меня в губы, а потом отодвинулась, словно мы были чужие люди. Мы оба снова посмотрели на дверь.
— Расскажи мне еще. Давай отвлечемся.
Я открыл кран, и воспоминания полились беспрепятственно, словно теперь их вообще ничто не сдерживало. Это было даже хорошо.