— Я не могу больше сидеть тут и ждать, — сказала Октавия. Но не мог я, потому что чувствовал, что еще секунда, и я не выдержу. Я рванулся к двери, замер у нее. Когда я обернулся, Октавия вытянула вниз руку с ножом: прямо, болезненно, до отбеленных костяшек сжимая рукоять.
— Мы не можем просто сидеть и ждать, — согласился я. — У нас нет столько времени.
Это место разрушалось, и я был уверен, что вместе с ним вскоре начнем исчезать и мы. Может быть, меня охватило компульсивное представление, призванное заставить меня действовать, а может то была безупречная работа интуиции.
— А если это нельзя убить? Люди, которые пропали, они ведь не смогли ни сбежать, ни ранить это.
Я ответил:
— Они были одни, Октавия. Нас двое. Это значит, что у нас в два раза больше шансов.
— Ноль умноженный на два будет ноль.
— Я сказал бы, что ты все видишь в черном цвете, однако в данный момент мы в ситуации, где даже я все вижу в черном цвете.
Металл на ручке двери потрескался, с него отслаивались хлопья, как будто слезающая кожа. Музыка вошла в крещендо, а затем перестала являться музыкой вовсе, больше в ней не было ничего нежного, кто-то бил по клавишам почти безо всякой системы, в приступе ярости или боли.
Октавия подошла ко мне. Нож в ее руках дрожал. Я поцеловал ее в лоб и сказал:
— Мы справимся. Нужно только не бояться. Ты готова не бояться?
Она кивнула, затем покачала головой.
— Наверное, это значит, что я не знаю, — сказала она задумчиво. — Но, знаешь, сидеть здесь все-таки невыносимо. Не потому, что мне не нравятся рассказы о Дарле. Скорее дело в ожидании.
Мы вышли обратно в коридор. Он был темен, но вовсе не тих — то и дело вспыхивали ноты. Музыка, сначала ясная, затем все более мутная и перешедшая наконец в хаотическое нагромождение звуков, отлично передавала ощущение распадающегося сознания.
Я подумал, хоть это все и не обо мне, ничем не связано со мной, кроме места действия, в то же время я прекрасно чувствую здесь все.
Я знал, как это бывает, когда ты исчезаешь, распадаешься, расходишься по швам. Я уже умирал. И хотя я помнил это ощущение смутно, отголоски его сжимали мне горло. Я узнавал. Поэтому все здесь казалось мне невыносимым, душным, как смерть. Последнее сравнение, впрочем, не было правомерным. Душное, как смерть, то, что она и есть, надо же.
Октавия взяла меня за руку, каким-то невыразимым образом она ощущала, какую тошнотворную боль причиняют мне изымаемые из фортепьяно звуки.
— Пойдем, мой милый, — прошептала она. — Мы с тобой сейчас найдем его.
Но на самом деле вероятнее всего было то, что он найдет нас. Мой бог, в конце концов, направил меня по верному пути и дал мне именно то, о чем я и просил. Осталось с этим справиться.
У нашего народа имеется испокон веков чудесная песня об этом. Поется там примерно следующее: жил-был мужик, который очень проголодался, и так он хотел чего-нибудь поесть, что молил нашего бога о здоровом куске мяса, каких не видывали прежде. Бог услышал его желание и напустил на него, прямиком из леса, кабана огромного размера (здесь мнения изрядно расходятся, в нашей части Бедлама всегда утверждали, что кабан был размером с лошадь, и это был не самый крупный вариант). Мужик получил от этого кабана множество проблем и прямую опасность прерывания своей голодной жизни.
Однако, по признаниям очевидцев, авторов песни, мужик сумел обхитрить кабана и умертвить его, а затем не только наелся и семью свою накормил, но также закатил пир на всю деревню. Мораль песни заключалась в том, что тот, кто не может справиться с последствиями своих желаний, не достоин их исполнения.
Мысль это вела к другой, обнадеживающей — наш бог обращает внимание только на тех, кто способен показать ему нечто феерическое. Я чувствовал себя верхом на разъяренном огромном кабане, и мне нужно было удержаться и удержать мою Октавию. Если мой бог обратил внимание на мой тоскливый шепот над пропастью, значит он имеет на меня определенные планы.
Или, что тоже вероятно, мой бог находит забавным мою гипотетическую жестокую смерть в нелепейших обстоятельствах.
Мы шли по коридору, двигаясь на звук, по нотам, как по тропинке, то и дело сбивающейся и ведущей в пропасть. Теперь ноты сплетались с детским смехом тесно и горячо.
— У нас есть план? — прошептала Октавия.
— Безусловно. Мы кидаемся на него и пробуем не дать ему съесть нас. Думаю, надежнее всего будет попытаться отрезать этой штуке голову.