— Зачем ты это сделал? Ты мог меня предупредить?
— Нет, иначе это не было бы безумием, — сказал я. — У всякой просьбы есть цена.
Я подошел к ней и поцеловал ее разгоряченные щеки.
— Прости, если я тебя испугал.
— Если? Прости, если за все время нашей совместной жизни я не дала тебе понять, что не хочу, чтобы ты умер.
Некоторое время мы стояли обнявшись. Я пошатывался, а она дрожала в моих руках, то ли от холода, то ли от нервного потрясения, переживать которые было одним из ее доминирующих видов деятельности.
В конце концов, солнце совершенно ушло, и небо потемнело, будто кто-то пролил чернила. Высыпали первые звезды, низко нависающие над нашей страной. Я уже отвык видеть их так близко. Мы стояли на вершине водонапорной башни и смотрели, как мой бог открывает свои глаза. Замерзшие, мы тем не менее пришли в хорошее настроение. Словно нам обоим стало легче от его ненадежной поддержки и от этого тяжелого разговора.
Мы молчали, глядя на полный круг луны, отмечавший воображаемый небесный центр. Наконец, Октавия сказала:
— Поехали. Я хочу побыстрее узнать следующую часть истории и чашку хорошего кофе.
— Мне кажется, я знаю, как совместить два твоих желания.
Я дал ей свой пиджак, и она закуталась в него, став вдруг похожей на провинциальную девушку, запутавшуюся и уставшую, больше всего желающую поесть в привокзальном термополиуме и взять обратный билет.
— Ты плохо чувствуешь себя здесь? — спросил я. Она покачала головой.
— Просто я не смогла тебе помочь. Так испугалась, что сделаю тебе хуже, что не смогла даже подойти.
Я пожал плечами. Страх перед тем, что не произошло и вина за не сделанное — побочный продукт развитого Эго, токсический отход технологически совершенной, упорядоченной и упорядочивающей души.
— Забудь об этом, — сказал я. — Я справлялся с этим в семь лет.
— Откуда в тебе столько безрассудства?
— Когда хотят сделать комплимент, говорят смелость.
Мы стали спускаться вниз, на этот раз первым был я. Путь обратно был темным и медленным, каждый из нас боялся оступиться.
За пару ступенек перед землей с неба пошел дождь, который ничто не предвещало. Пара капель опустилась мне на макушку, еще пара смочила губы, а затем с неба полилась вода, словно кто-то включил душ.
— Вот он, твой знак? — спросила Октавия, когда я помог ей слезть. Кукурузное поле стало темным, капли с шумом разбивались о широкие листья, так что казалось, что они движутся сами по себе, дергаются, дрожат, словно готовятся ожить.
Мы нырнули в кукурузные заросли, земля под ногами стала влажной очень быстро, она ликовала, пила. Я держал Октавию за руку не только, потому что ей могло быть страшно в этом незнакомом месте, но и потому что мне самому было жутковато — вода размывает землю, и кто знает, что может оказаться под ней.
— Я хотела сказать, что я не знала всего этого о твоем народе. Как вы жили, чем вы жили, — заговорила Октавия. Голос ее пронесся по кукурузным рядам, и я сосредоточился, чтобы слышать ее так, как нужно, как правильно.
— Пока не родился Марциан, все это было от меня очень далеким, сказала она. Даже когда я встретила тебя. Я могла жить в своей собственной реальности, отгородившись ото всех, кто на меня не похож, могла ничего не замечать. Я долго не понимала, что все мы живем в большом, общем мире, и нет никакой черты, по одну сторону которой я, а по другую ты. И я хочу увидеть твой народ, узнать твой дом, потому что мы не живем в разных мирах.
Мы пробирались сквозь кукурузное поле, брызг грязи на моих ботинках все прибавлялось, и в этом был свой порядок, приносящий удовлетворение. Бледная вуаль облака прикрыла луну, стало еще темнее, но даже в жалких остатках света капли на листьях казались стеклянными.
— Я понимаю, что тебе тяжело, Аэций, — сказала Октавия. — И сформулировать это, и рассказать. Но это намного важнее, чем я могу объяснить, моя любовь.
Мы вышли к дороге. Я почувствовал радость и некоторое облегчение — до самого конца я боялся, что Октавии все это окажется абсолютно чужим. Я хотел, чтобы она еще что-то сказала, но Октавия вдруг засмеялась.
— Ты хочешь, чтобы я почувствовал себя раненным в самое сердце? — спросил я.
Но она не поддержала игру, продолжила смеяться, потянула себя за мокрые от дождя косы, но успокоиться не смогла.