Ты, моя Октавия, думала, что не сможешь понести от меня и говорила, что люди бездны, как вы нас называли, не способны иметь потомства с принцепсами и преторианцами. Этот расовый предрассудок поддерживался принцепским руководством. Часть детей, рожденных по тем же причинам, что и мой брат, наследовала народ своей матери, они были для власти невидимыми. Что касалось маленьких принцепсов, их изымали из семей, а женщин обвиняли в краже ребенка. Всегда находились свидетели, «настоящие» матери, никакого отношения к этим детям не имевшие, и другие атрибуты спектакля.
Матерям после этого грозила освежающая поездка в дурдом, моя Октавия. Представь себе, милая, если бы у тебя отобрали Марциана и Атилию, потому что они не принадлежат твоему народу. А потом объявили бы опасной для общества и отправили в заведение, которым тебя пугали в детстве. Все твои кошмары сбылись бы.
Поэтому мы понимали, почему мама делала то, что делала. В конце концов, она была у нас одна, и она взяла на себя ответственность. Мы не могли ничего сделать — отца ребенка здесь больше не было, по моей вине, а никого из принцепсов, живущих в закрытых компаундах, мы не знали, тем более никому не доверяли.
Мы могли только подбросить ребенка, но представляешь, как мы боялись, что они найдут нашу маму и заберут ее у нас. Мы не хотели такой судьбы для нее.
Так наша семья попала в страшную ситуацию, выхода из которой мы не видели. С каждым днем происходящее все больше напоминало настоящее преступление — мама удерживала брата в подвале, и хотя она, совершенно механически, кормила его, мыла и одевала, мы видели холодную ненависть, которую она испытывала к нему.
Она никогда не заговаривала с ним, не дала ему имени, не интересовалась им.
Я очень боялся, Октавия, что ты будешь чувствовать то же самое к моему Марциану. Сначала я был одержим ненавистью и желанием отомстить, а потом страхом и волнением. Всего этого можно было избежать, если бы я не поддался злости в один единственный момент, но в таком случае у нас не было бы Марциана. Был бы его младший братишка или сестренка, но не он. Жизнь такая сложная штука, я навсегда отравил нашу с тобой любовь, и это дало нам любимого нами сына.
Я никогда не прощу себя, но я не стал бы ничего исправлять.
Словом, моя Октавия, шло время. У моего брата так и не появилось имени, я и Хильде называли его Младший, мама же не обращалась к нему. Мы думали, как решить эту проблему, однако самая благоприятная точка для наших разумов была потеряна.
Дело в том, милая, что решать проблему сразу, если она не требует немедленных действий, не слишком конструктивно — вариативность решений сильно снижается. Однако по истечении некоторого времени, дойдя до своего максимума, она снова падает, потому как разум привыкает к наличию проблемы, отказываясь проявлять гибкость в ее решении.
Прошло четыре года с тех пор, как у нас появился Младший. Мы попадали к нему ненадолго, каждый день ровно на полчаса — между нашим возвращением из школы и маминым возвращением с работы. Мама не разрешала нам с ним видеться, и хотя иногда мы пробирались к Младшему ночью, все равно у нас не получалось проводить с ним достаточно времени, чтобы он научился говорить.
Он знал наши имена, но произносил их нечетко. В его арсенале были и еще некоторые слова, но несложные. По поведению своему он не слишком отличался от варвара со звездами, похожими на звезды Гюнтера или Марциана, однако это был вполне здоровый ребенок. Он был, что называется, педагогически запущенным. Мы пытались научить его чему-нибудь, но он даже ложку держал с трудом.
Его бог оставил его. Твой бог оставил его, моя Октавия. Я любил Младшего, хотя я никогда не чувствовал, что он такой же, как мы. Его инаковость ощущалась, но я не ненавидел его. Я ненавидел отца Младшего, которому было плевать, что станет с его кровью.
Мы с Хильде думали, как помочь ему, но с каждым днем шанс этот становился все призрачнее. Теперь мама и вправду удерживала в подвале принцепского ребенка, который в четыре года не умел того, что дети умеют в два.
С виду ей словно бы совсем не было страшно. Она жила, как ни в чем не бывало, но как только Младший научился, кое-как, ходить, стала привязывать его. Она боялась, что Младший однажды сбежит из подвала. И с каждым днем ее страх становился все сильнее. Мы с Хильде понимали, чем все может кончиться, понимали, что Младшего нужно передать его народу.
Был и другой вариант — любить его, как члена нашей семьи, растить его в тайне, учить, а затем отпустить в Италию. Как ни парадоксально, перед Младшим, принцепсом, лишенным даже имени, открывалось в теории лучшее будущее, чем перед нами.