Но мама не стала бы делать для него ничего сверх того, что поддерживало бы жизнь в его теле. Мама не была убийцей.
И мы не хотели, чтобы она стала.
Мы с Хильде были вместе, и это было нашим единственным спасением. Я не уверен, что смог бы пережить эти годы без нее. Нет, было и много хорошего, мы не забывали радоваться каждому дню, и все же после смерти отца стало очень и очень сложно.
Я непрерывно крутил в голове идеи, как спасти Младшего, но все они ставили под удар маму или его. Мир тем временем все чаще показывал мне свою истинную натуру. Я видел пожары там, где их не было (там, где их не видели другие), трещины расползались по стенам и потолкам, изменялись предметы, изгибались буквы. Мир казался мне взбаламученной водой, приходилось предпринимать много усилий, чтобы его успокоить.
Чаще всего достаточно было прикосновения, в те времена я еще не научился управлять реальностью с помощью взгляда и мыслей, огромное количество энергии я затрачивал на то, чтобы привести все в порядок.
Иногда я оказывался в совершенно незнакомых мне местах, и мне нужно было время, чтобы превратить их к свой дом, школу или лес.
Я думал о Младшем часто и подолгу, но единственное верное решение не приходило мне в голову. И мне очень жаль было расставаться с ним, хотя я знал, что это неизбежно в тех или иных обстоятельствах.
Он был так отчаянно голоден до любви, так дрожал, по-животному искал ласки, когда мы обнимали его, что я не знал, сможет ли кто-то заполнить эту черную бездну, которая в нем скрывалась. Мне казалось, даже самая любящая приемная мать ничего не сможет сделать с этим страшным голодом.
Я и сам испытывал нечто подобное, однако в сглаженной, контролируемой (или мне так казалось) форме. Испытывала и Хильде — мы все были дети нашей холодной матери. Но Младший не умел ничего, кроме как желать любви, и мне было его жаль, и я не мог дать ему столько. Иногда я и Хильде боялись, что он может нас сожрать. Этот голод, метафора поиска ласки, казался нам голодом настоящим и вызывал у нас страх.
Хотя не было никого безобиднее Младшего. Мы приносили ему сладости, разговаривали с ним, пытались учить обращаться с вещами, но на все было слишком мало времени.
В тот день, когда мне пришла в голову идея наконец показавшаяся мне достойной, мы с Хильде ушли из школы чуть пораньше, чтобы сделать подарок Младшему.
Был август, и запахом яблок пропитался весь мир. Младший любил яблоки, и мы залезли в соседский сад, чтобы насобирать их. Все были на работе, только запертый дома песик смотрел на нас, уперев лапы в окно.
— Кого-то будут ругать, — сказала Хильде. — Ему же нельзя на диван.
— Откуда мы столько знаем о наших соседях?
— Наверное, много у них воруем, — ответила она. Я любил наблюдать за тем, как растет Хильде. У нее было свое, особенное, чувство юмора, непохожая на мою манера мыслить, новые увлечения. Я жалел, что Младший никогда не меняется.
Мы собирали краснобокие яблоки, вытирали их об одежду и складывали в мой школьный рюкзак, к учебникам. Хотя мама кормила Младшего так же, как нас, он мог есть очень много, и я не знал, с чем это связано. Наверное и вправду голод любовный и физический сливаются, достигая некоторой критической точки, в которой ничто уже неразличимо.
Я как раз вглядывался в яблоко с белым солнечным бликом на рубиновой шкурке, проверяя его на пригодность в пищу, когда понял, как все просто.
Мы могли сделать это три года назад. Сегодня была Ночь Пряток. Мы, надевая костюмы, прятались от своего бога, а он смотрел на нас. Чем более жуткий костюм, тем больше шансов, что бог не станет присматриваться, не заметит, кто в нем.
А того, кого не заметит бог, он наградит за победу в этом нехитром развлечении. Но чтобы все не было слишком просто, вместе с монстрами переодетыми, расхаживали в этот день монстры настоящие. Задача состояла в том, чтобы поиграть с богом. Испугавшийся, показавший себя криком, который дойдет до неба, проигрывал. Или умирал — было много таких историй, распространенных среди детей, поэтому не претендующих на абсолютную истину.
Мы слушали их с упоением и радостью, и Ночь Пряток была нашим любимым праздником.
Так вот, мама должна была уйти на вечеринку с подругами, а мы, особенно если возьмем с собой друзей, будем переодеты в костюмы, нас никто не узнает. Мы просто оставим Младшего у компаунда, и его заберут.
Хотя, конечно, эта идея пришла ко мне позже полезного — Младший знал наши с Хильде имена. И хотя он произносил их неразборчиво, эти имена были ниточками к нашей семье.