И хотя никого наши костюмы из подручных средств не пугали, вежливость и жалость заставляла взрослых опускать конфеты в наши мешки. А, может, им просто нравилось нас радовать. Я считал себя уже слишком взрослым для подобных развлечений, но в то же время жадность толкала меня позориться и дальше — некоторые клали не только сладости, но и маленькие подарочки: брелки с летучими мышами и яблоками, символом Ночи Пряток, ластики в форме призраков, шариковые ручки со встроенными фонариками, блокнотики, обтянутые резиновой паутиной и тому подобные приятные мелочи, которыми пестрили лавки магазинов. Эти детские вещички покупали только взрослые, а мы все ждали, что нам попадется в этом году. Поэтому выпрашивать сладости, несмотря на мое растущее осознание собственной мужественности, я не переставал.
Мама сшила для меня костюм соломенного пугала, а Хильде была моей вороной. У нас обоих были маски, для нашего дела это, безусловно, являлось плюсом, но я охотно поменялся бы с Хильде образами. Когда мы встали перед зеркалом, я сказал:
— Только ради ластиков с призраками.
— Ты продал за них свою гордость, — сказала Хильде.
— Они светятся в темноте.
Некоторое время мы молча смотрели в зеркало. На мне был джинсовый комбинезон и клетчатая рубашка, и соломенная шляпа, вроде твоей, Октавия, только куда менее эстетичная и без красивой ленты. Соломенные пучки торчали из рукавов и штанин, кроме того они кололись.
Я выглядел идиотом. У Хильде были очаровательные крылья, маска с пластиковым клювом и черный костюм с нашитыми на штаны и водолазку настоящими перьями.
— Ладно, — сказал я. — Ты выглядишь немногим лучше.
— Это неправда!
— Правда!
— Неправда!
— Правда!
— Дети! — сказала мама. — Вы опоздаете!
Когда мы спустились, мама вручила нам по холщовому мешочку.
— Удачного сбора! — сказала мама. Об августовских конфетах говорили так же, как о яблоках, словно это был урожай. Я сказал:
— Пока, мама! Мы вернемся к полуночи!
— Я еще буду на танцах, малыши. К часу я обещаю быть дома и уложить вас спать!
— А когда ты уходишь? — спросила Хильде.
— В полдвенадцатого, — ответила мама. Она принялась открывать шкафчики на кухне и доставать оттуда ингредиенты для шоколадного пирога, который традиционно приносила с собой на вечеринки в честь Ночи Пряток.
— Пока мама! — хором сказали мы, она это любила и даже радостно похлопала в ладоши нам вслед. Мы захлопнули за собой двери, и я сказал:
— Значит, у нас будет полтора часа.
— Времени даже с запасом, — ответила Хильде. Она заглянула в свой холщовый мешочек, словно там уже что-то было.
Мы вскочили на велосипеды, теперь у Хильде был свой, хоть и старенький, отданный ей маминой подругой из жалости к девочке без отца, но очень симпатичный. Хильде им гордилась, особенно после того, как я его перекрасил, и теперь он даже блестел.
Городок изменился. Теперь все дома, которые мы встречали, петляя по тропинкам, были украшены. Я называл это метаморфозой Ночи Пряток — ты возвращаешься из школы, словно ничего не происходит, а затем все спохватываются, и уже через час каждый дом приведен в надлежащий праздничный вид.
Наша мама всегда заботилась обо всем заранее — резиновая паутина на окнах, болтающиеся на заборе яблоки с вырезанными на них страдальческими глазами, все было на месте. Считалось, что яблоки символизируют потерянные в эту ночь души: умерших от страха и съеденных монстрами.
Их было столько же, сколько яблок в августе, говорил папа, чтобы напугать нас, тех, кто эту ночь не пережил.
Прежде страх смерти был для меня игрушкой, которая хоть и пугала меня, но ее всегда можно было отложить в сторону. Теперь у меня был папа, который больше не увидит Ночь Пряток. Ни одну.
И я думал, есть ли он среди этих потерянных душ.
Кто-то выставлял во двор свечи, раз в два года от этого непременно случался пожар, но обычно небольшой. Кто-то обматывал забор гремящими на ветру цепочками, кто-то лепил из глины испуганных призраков. Все это было кустарно, но как-то совершенно очаровательно.
Ночь Пряток была большим заговором взрослых, не слишком-то веривших в нее, чтобы порадовать нас, детей. И, строго говоря, это был очень добрый праздник, когда те, кто сильнее и старше, делали вид, что они боятся того же, чего и мы.
Все вокруг стало яблочно-сладким — множество людей ножами открывали на яблочных боках испуганные глаза, и от этого запахи стали совершенно нестерпимыми, словно где-то рядом готовился невероятно огромный яблочный пирог.