Некоторое время мы молчали. Я смотрел на подвал и думал, как сильно может измениться место, где разворачивалась величайшая драма моего детства. Я положил руку на пол, почувствовав холод, и мне показалось, что крохотные иглы входят мне под кожу, я отдернул руку.
В темноте вещи становятся опасными, так как неопределенность возрастает.
Наконец, Октавия сказала:
— Мне так жаль, Аэций.
Я молчал. Никогда не понимал, что нужно говорить, когда твои слова вызывают к жизни эту неловкую формулу «мне так жаль». Мне тоже? Да, спасибо? Все слова казались неподходящими.
Октавия спросила:
— Как ты думаешь, вы вправду видели призрака?
Я покачал головой.
— Думаю, наш бог решил над нами подшутить.
Она не спрашивала, что было дальше. И хотя взгляд ее казался мне любопытным, она не позволяла себе попросить меня закончить историю.
— В конце концов, для этого и существовала Ночь Пряток. Только в тот момент мы об этом не думали. Мы испугались, и все пропало.
Я лег на матрац, а она осталась сидеть.
— Это была история о том, как я не смог справиться с собственной мечтой. Наш безумный бог учит тому, что не все сбывшиеся желания приносят радость, а мир неизмеримо сложен, скрытые риски существуют в каждой мысли.
Она коснулась моего лица, ладони ее были теплыми, а пальцы холодными. Они скользили по моему рту, словно Октавия была глуха и пыталась читать по губам. Долгое время мы и вправду не могли услышать друг друга, слишком разный у нас был опыт, слишком разная ментальность, и мы могли опираться лишь на обостренную, обнаженную человечность — люди обладают инвариантной мимикой для выражения базовых эмоций: страха, гнева, нежности, интереса.
Теперь мы стали друзьями, у нас были общие интересы, общий опыт, общая жизнь, однако и сейчас оставались вещи, которые мы не могли друг о друге понять.
— Я не хочу, чтобы ты думала, что у меня было несчастное детство, — сказал я, наконец. — Это не так. Было множество счастливых дней. Больше, чем плохих.
— Я понимаю. На самом деле я тебе даже немного завидую. У тебя были хорошие, верные друзья. Я говорю это, как человек, друживший только со своими родственниками.
— Психоаналитики сказали бы, что у тебя нет базового доверия к миру.
Она нахмурилась, а потом сказала:
— Я не понимаю, почему она так поступила с твоим братом. Когда Дигна только на пять минут забрала у меня Марциана тем вечером, когда он появился на свет, мне казалось, что сердце мое унесли вместе с ним. Когда Атилия в первый раз в жизни подвернула ногу, я думала, что сойду с ума оттого, что моей девочке пришлось испытать сильную боль.
Я испытал к ней нежность, теплое, щемящее и опустошающее чувство. Она любила часть меня, моих детей, так, как в этом когда-то нуждался я. Но я знал ответ на ее вопрос, на самом деле он был очень простым.
— Потому что он был принцепсом.
— Марциан и Атилия принадлежат твоему народу.
— Это другое. У нее были мы. И, наверное, она пыталась уберечь нас.
Октавия легла рядом со мной. Мы взялись за руки и переплели пальцы, словно сидели вместе в театре и одинаково заволновались за персонажей в кульминационный момент.
— Но мне нравится, что ты рассказываешь про своих друзей, про людей вообще, про владельца кафе, к примеру. Это особое место.
— Да. Маленький городок, все всех знают, все помогают друг другу по мере сил. А что вы о нас думали?
— Что шестьдесят процентов населения — манифестировавшие серийные убийцы. Сорок — выжидают.
— Изнутри все было не так. Может, мне кажется, что большинство людей там, где я вырос, были мне добрыми соседями, потому что детство вообще воспринимается в более светлых красках, чем последующая жизнь, но я бы не хотел родиться и вырасти в другом месте.
— А я бы иногда хотела, — сказала она. Октавия меня удивила, я сильнее сжал ее руку, чтобы понять, с ней ли разговариваю. Она была одержима своей роскошной кровью, историей своего народа, и мне стало странно слышать от нее, что она хотела бы чего-то иного.
Октавия нахмурилась, словно сама была смущена своими словами.
— Понимаешь, это мир без теней. Тот, в котором я выросла. Все покупается и продается, ты человек только пока у тебя есть происхождение или деньги. Я никогда этого не теряла, но видела, как теряют другие. Ты никому не нужен, если ты бесперспективен. Да никто никому не нужен. Мишура и блестки, и хорошенькие вещи, красивые девушки, богатые мужчины, стереотипные развлечения. Мы — нация несчастных людей, возводящих в культ свой способ быть несчастными. Те дома, к которым вы пришли, я знаю, как жили в них люди. Мужья, убивающиеся из-за краха своей карьеры, потому что нет ничего хуже, чем попасть в Бедлам, их жены, покупающие белье и выпивающие разноцветные таблетки в ванной, чтобы хватило сил улыбаться на встречах с другими такими же, дети, которые бунтуют против своих родителей, считая, что не станут такими же как они, а потом сами находят хорошую должность или выигрышную партию. Нет ничего бесценного, все, чего ты добиваешься стоит выбросить на помойку, если ты не можешь больше. Если не предашь всех вокруг и самого себя, не станешь никем, а чтобы не чувствовать, твой доктор пропишет тебе снотворное, потому что восемь часов сна позволят тебе быть продуктивнее. Но все это, в конечном итоге, не имеет никакого смысла. Это очень тоскливый мир. Безупречно прекрасный и смертельно грустный. И мне жаль, что мы не умеем оставаться людьми, обладая всем. А вы, ничем не обладая, умеете не превращаться в зверей.