Ты, наверное, уже догадалась, почему закон о всеобщем праве на высшее образование назван законом Вигберг.
Словом, ты и представить себе не можешь мою боль, когда я ошибся в простейшем, программном уравнении и из гордости не желал видеть свою ошибку.
Я сел на место, в ушах у меня шумело, и я чувствовал, что мой мир рухнул. Гудрун локтем передвинула ко мне тетрадный лист, на нем было написано:
«Ты облажался».
Я написал ей:
«Как ты на физкультуре».
А она написала:
«Это потому, что жизнь тяжела, и мы все умрем».
Я не удержался, тихонько засмеялся, и госпожа Вигберг сказала:
— Ничего смешного, Бертхольд. Я бы на твоем месте чувствовала себя отвратительно.
От этого мне, конечно, легче не стало. Определенно, состоялся крайне неудачный день, и я ощущал это со всей ясностью. Прошла неделя с Ночи Пряток, мы, по зрелому измышлению, решили, что пугаться не стоило, однако все равно не могли засыпать без света.
Младший заболел, и хотя мама лечила его, лучше не становилось. Она достала, через своих знакомых, работавших медсестрами в больнице, редкие лекарства. В последний раз у нас в городе болел человек два года назад. Он не умер, но изменился. Я не знал, как болеют принцепсы. И в тот день я совершенно не думал об этом. В детстве все воспринимается иначе, я полагал, что если с Младшим случилось страшное, редкое, почти невозможное, это значит, что он справится, как тот, кто болел два года назад. Я не знал исключений из этого правила.
Словом, я не считал, что стоит об этом волноваться. Дети могут быть очень прозорливыми в одном и совершенно слепыми в другом. Ничто не волновало меня больше, чем неудовлетворительная оценка по математике и равнодушный вид госпожи Вигберг.
В школе я был скорее крутым, чем неудачником. Я учился хорошо, любил пообщаться и легко придумывал дурацкие планы, касавшиеся, в основном, срывов дежурства параллельного класса. Пару раз, разрабатывая особенно сложные проекты, я чувствовал себя звездой, потому что все слушались меня и брали на себя роли, которые им предлагал я.
Это были моменты великой радости, но они не были долгими. У нас в классе не имелось сколь-нибудь явных лидеров, все были разбиты на свои компании, иногда с удовольствием пересекавшиеся, иногда с ожесточением враждовавшие.
Школу я вспоминаю, как бурное плавание, где за триумфом непременно следовало падение. Я услышал шипение за спиной, обернулся. Через три парты от меня Сельма посылала мне воздушные поцелуи и невербальные уверения в том, что я все равно классный. Я был благодарен ей, однако ее самоотверженность привела к ее же падению, Сельму вызвали к доске.
Она прошла мимо меня в своей короткой юбке с рассыпанными по ней самым неаккуратным образом блестками, слетавшими с ткани при каждом шаге (к концу дня их не оставалось вовсе).
У доски она подпрыгивала, записывая пример, и настроение у меня вдруг стало чуточку лучше. Я обернулся и увидел, как Гюнтер водит пальцем в тетради, словно копируя движения тех, кто записывал пример вместе с Сельмой. Гюнтер никогда ничего не писал, витал в облаках целый урок, но иногда вид у него вдруг делался такой внимательный, словно он понимал больше нашего.
— Бертхольд, если ты считаешь, что можно расслабиться и глазеть по сторонам получив одну двойку, я поставлю тебе следующую.
Так я вернулся к примеру. Сельма, разумеется, ничего не решила. Она болтала о погоде, выкройках из журнала и о том, что апельсины бывают рыжие снаружи и красные внутри, пока не завоевала свою двойку. И хотя я показывал ей решение, написанное крупными буквами на листке, где мы переписывались с Гудрун, она совершенно не обратила на меня внимания.
После урока я спросил ее, почему, и она выдала глубокомысленную фразу:
— Потому что в пятом классе поздно поворачивать назад.
Госпожа Вигберг сказала, что мы разочаровали ее, и отпустила нас чуть раньше. В этом было ее обычное пятничное милосердие, однако она никогда не могла позволить себе отпустить нас без сопроводительного замечания. После уроков мы всегда уходили очень быстро, потому что мне и Хильде нужно было спешить, чтобы успеть проведать Младшего. Пока все еще собирали рюкзаки и толпились в классе, мы уже неслись по еще пустому коридору, готовому наполниться шумом, словно побережье за минуту до того, как на него обрушится волна.
Мы пробежали мимо Алариха из параллельно класса, стоявшего у лестницы и смотревшего вниз, словно он только что уронил туда монетку. Он повторял: