— Выйди из класса вон, выйди из класса вон, из класса выйди вон.
Так я понял, что у них была литература, и господин Ламмберт опять не в духе.
— Выйди из класса вон, выйди из класса, выйди, выйди, — неслось нам вслед, пока мы сбегали по лестнице вниз, и эхо подхватывало голос Алариха, било его о стены и ступени. На первом этаже я остановился перед классом рисования. Дверь была открыта, и я сразу увидел Хильде. Она, словно почувствовав мой взгляд, мотнула головой, и туго заплетенные косички хлестнули ее по плечам. Я подмигнул ей, и она высунула язык. Листок на мольберте, кстати сделанном одним из мальчишек нашего класса на уроке труда, был испачкан фиолетовым. Наверное, она рисовала сирень. Без особенного энтузиазма Хильде ставила пятно за пятном, а затем припечатала пальцем краску, я вовсе не понял, зачем. Прозвенел звонок, оглушительно, на всю школу. Я порадовался, что лето только закончилось, и еще не нужно было толпиться в раздевалке, чтобы вырвать свою куртку в этом побоище, где никто никого не щадит, стремясь быстрее воссоединиться со своими вещами.
Говорили, однажды там затоптали мальчика насмерть. Я, конечно, был уверен в том, что это правда.
Как только прозвенел звонок, Хильде пробормотала:
— Спасибо за урок, до свидания, — и вылетела из класса, я схватил ее за руку, и мы побежали дальше. Сельма, Гудрун и Гюнтер воспринимали наши забеги, как развлечение, они оскорблялись, если кто-то покидал школу быстрее нас, для них было важно первыми переступить порог, и они никому не отдавали победу.
Для нас с Хильде каждая минута была дорога потому, что она принадлежала Младшему.
Мы вскочили на велосипеды прежде, чем младшеклассники, друзья Хильде, даже показались у дверей. Я крутил педали, что было сил. После школы Гюнтера брала на себя Сельма, поэтому она всегда отставала.
Мы ехали сквозь наш готовящийся к зиме городок, по тропинкам между деревьями и домами, ощущая запах приближающихся холодов в попутном ветре и выхватывая пятно за пятном белизну вывешенного сушиться белья.
В этом была потрясающая свобода. Старички, наслаждавшиеся пивом и игравшие в кости, женщины с маленькими детьми, лающие нам вслед собаки, все это было частью моего огромного дома.
Двойка почти перестала меня волновать, потому что я знал, что необязательно даже, чтобы нечто происходило — мир вокруг все равно будет радовать меня меня. Я любил эти дни, когда он останавливался в своем вращении, искажении, изменении. Мир не разбухал и не сужался, не становился бесформенным, и контуры его не резали глаз.
Работали константы, согласно которым облака плыли по голубому небу, а ступеньки на каждом крыльце не убывали и не прибавлялись.
— Пока! — крикнула Сельма. Она первой сворачивала, чтобы довезти до дома Гюнтера.
Мы крикнули ей наше прощание, не вполне уверенные, что ветер донес его. Минут через пять свернула Гудрун, и мы знали, что дом совсем близко.
— Встретимся вечером! — крикнула Гудрун. — Возможно!
Я обернулся, помахал ей, лихо управляясь с рулем одной рукой, а через пару минут мы с Хильде затормозили у забора и завели наши велосипеды во двор, как усталых коней в стойло. Хильде прижала руки к горячим щекам и оставила фиолетовое пятно от краски. Я облизнул палец и стер мазок, это была крохотная пауза, во время которой мы успели чуточку отдышаться, затем снова побежали. Вломившись в подвал, мы не услышали голоса Младшего, зато услышали его дыхание. Оно было хриплым, по-особенному жутким. Он лежал на полу, свернувшись в одеялах, словно в гнезде. Игрушки, которые мы прятали для него в шкатулках, были нетронуты. Мы сразу поняли, что ему плохо по-особенному, не так, как вчера и позавчера. Какой мелкой обидой показалась мне тогда двойка. Я разозлился на бога за то, что он подшутил над нами в тот день, Младший остался у нас и Младший заболел.
На самом деле, конечно, виноват во всем был я. Я разозлился на бога, потому что разозлился на самого себя. Мне захотелось разбить что-нибудь, ударить кого-то, хоть как-то выместить свой гнев, но вместо этого я, одновременно с Хильде, сделал пару шагов к Младшему. Мы с сестрой переглянулись, и я подумал, что мы оба все понимаем. Две одинаковые слезинки набухли у Хильде в уголках глаз. Толстые, глотающие свет лампы над нами.
Я осторожно присел на пол.
— Младший, — позвал я. Он не откликнулся, и в первый момент мне пришла страшная мысль — он уже мертв, только потом я понял, что слышу его дыхание. Я осторожно протянул руку, погладил его по волосам. У Младшего был сильный жар, он был такой мокрый, что казалось, окунул голову в воду.