— Вы живете одна?
Она кивнула, а потом заплакала еще горше, и я понял, почему. Теперь одна, вот какой был ответ.
— Давайте так, я приготовлю вам завтрак, и мы поговорим. Где кухня?
Она махнула рукой в сторону, снова закрыла лицо руками.
На кухне обнаружилось семь бутылок вина разной степени початости, еще две были разбиты. Я осторожно убрал осколки бумажными полотенцами, потому что веника не нашлось. В холодильнике из того, что могло готовиться быстро и утолять голод качественно были только яйца. Соорудив яичницу, не очень красивую и не слишком ровную, я нашел для нее пристанище в виде тарелки и вилку, как необходимый инструмент.
Когда я принес ей еду, она взяла вилку и стала есть без лишних вопросов. Видимо, от удивления.
От монотонного действия или от горячей еды, взгляд ее стал яснее.
— Это вправду вы?
— Я. Как вас зовут?
— Адельхейд.
— Хорошо. Меня зовут Аэций.
— Я знаю.
— Еще меня зовут Бертхольд.
— Это я тоже знаю. Я что по-вашему идиотка?
Она прикрыла рот ладонью, взгляд ее стал извиняющимся, но я засмеялся. Затем, чуть помолчав, попросил:
— Расскажите мне о вашем сыне.
— О Манфреде?
Она стянула с плеч шарфик, прижала его к себе, словно он и был ее сыном.
— Он любил свалки. Это все его вещи. Он так любил мусор. Иногда я даже нанимала людей, чтобы перетаскивать очень тяжелые вещи, которые он сильно полюбил.
Мне, безусловно, было надо от нее вовсе не этого, однако я подождал. В конце концов, описав привычки своего мальчика, его оценки в школе и даже зубную щетку, она сказала:
— Он пропал на свалке. Полиция его искала. Я вас уважаю, вы же император.
Она округлила глаза, словно бы сама не верила в то, что с ней происходит.
— Но, — продолжила она. — Как вы мне поможете?
— Сделаю пару звонков и заставлю полицию работать лучше. Но на какой свалке он был?
В конце концов, в полиции, в большинстве своем, работают просто люди, сильные, смелые и квалифицированные, но им часто не хватает удачи.
Что касается меня, я был героем. И, конечно, я собирался сделать все возможное, как властное лицо, а затем поискать его самостоятельно, как выдающийся человек.
— Я не понимаю, — сказала она. — Вы — моя галлюцинация?
— Никто не может объективно доказать, что он не ваша галлюцинация, не ставьте меня в такое неловкое положение.
Она снова потерла нос и принялась водить вилкой по пустой тарелке с рыжими пятнами растекшегося желтка. Было похоже на картину Юстиниана.
— Северная свалка. Манфред сказал, что будет искать там нечто особенное. Он ушел утром, в субботу, и вот сегодня понедельник.
— Какие у него были звезды?
— Сокровище, Ключ и Нежность. С ним было трудно найти контакт, но если уж найдешь, это был самый верный и ласковый друг.
Она снова заплакала, и я нахмурился.
— Часто он убегал на охоту за сокровищами раньше?
— Да, конечно. Я сначала не заволновалась. Дети в школе с ним не особенно играют, и он часто пропадал там один. Но он хороший мальчик, он никогда бы не расстроил меня и не прятался бы, чтобы привлечь мое внимание.
Полицейский должен был бы сказать что-то вроде «все дети в этом возрасте на такое способны». Великая миссия раздражать и не давать горюющей сосредоточиться на самообвинениях, а так же поддерживать нужный уровень внимания к деталям была мне недоступна.
Еще некоторое время я расспрашивал ее о Манфреде, иногда мне приходилось по несколько раз повторять свой вопрос, чтобы она поняла его или чтобы она не уходила от темы.
Я любил поболтать и был любопытен, однако специфика нашего разговора накладывала некоторый отпечаток на тон беседы — мне приходилось протягивать ей бумажные платки после каждого вопроса, отвечая на следующий, она последовательно рвала их или же полностью использовала по назначению, швыряя отходы в старую, дырявую плетеную корзину рядом с диваном.
В конце концов, я узнал все, что мне показалось полезным и пообещал, что начальник полиции Бедлама возьмет дело под свой контроль.
Что я тоже это сделаю, мне не захотелось говорить. В конце концов, эти слова вели бы к определенному количеству объяснений и очередной порции носовых платков.
Расставшись с Адельхейд, я направился домой. То есть, теперь это, конечно, был чужой дом, но мне отчего-то было приятно осознавать, что когда-то он был моим. Не распогодилось, хотя у дня по-прежнему были некие перспективы. Иные дни так и заканчивают, перспективными и нереализованными, до конца хранящими надежду и так никогда ее не выполняющими. Так бывает и с некоторыми людьми. Я долгое время боялся стать таким.