— Я люблю тебя, сынок. Дай мне поговорить с твоей сестрой, — сказал я, однако слова мои потонули в конфликте сиблингов, а Атилия уже выхватила трубку.
— Он все врет!
— Хорошо. Я тебе верю. Как твои дела?
— Я считаю, что воровать цветы — это низость. Кто вообще может поступить так?
— Маргинал, — ответил я. Хлопья в тарелке незаметно закончились, и я, согласно детской привычке, подтянул к себе пачку. Тигр, одетый как пират, смотрел на меня с обаятельной смелостью. Я не сразу осознал, что призывы к приключениям на упаковке и название написаны не на латыни, а на моем родном языке.
Мы еще некоторое время болтали с Атилией и Марцианом, они вырывали трубки друг у друга, немного жаловались, много смеялись, и я чувствовал, что, вероятнее всего, я один из самых счастливых людей на свете. Любовь к моим детям была огромной. Продолжение меня на этом свете тешило определенные нарциссические амбиции, а ощущение, что мы сумели сотворить из маленьких людей счастливых взрослых, наверное, было подобно тому, какое испытывает влюбленный в творчество художник.
Мои мальчик и девочка, которых я впервые увидел неразумными и крохотными, теперь стали красивыми, яркими и довольными жизнью людьми.
Любовь к сыну и дочери была одинаково сильна, хотя в сути своей была разной. Марциана я любил, потому что он воспроизводил меня во времени, был маленьким мальчиком, похожим на меня, затем стал юношей, с которым мы почти неотличимы, любовь к нему была подобна любви к себе самому. Дочь же была удивлением и чудом, потому как странно находить собственные черты в маленькой девочке, а затем в молодой девушке. Стоило полагать, что Октавия чувствовала наоборот — дать жизнь человеку другого пола, человеку от которого ты с самого начала отделен, и который в то же время похож на тебя — странный и прекрасный опыт. Дать жизнь человеку своего пола это, в конце концов, заново подарить ее себе самому.
Меня всегда удивляло, как любовь может быть одинаково сильной, но идти из столь непохожих источников, из радостного удивления и нежного узнавания.
Я не уверен, что в свое время был готов стать отцом. В конце концов, я не умел воспитывать, потому что умел только любить. Но этого оказалось достаточно. Дети приходят в этот мир, чтобы любящие люди научили их любить, так сказала однажды Октавия.
Я много думал об этой фразе прежде, чем согласиться с ней.
Разговаривая с собственными детьми, я вспомнил Адельхейд. Мне стало неприятно оттого, что она не испытает той же радости, что и я, когда думаю о своих взрослых детях.
Я попрощался с Марцианом и Атилией не без сожаления, нажал на легко поддававшуюся, ослабевшую от старости кнопку сброса.
— Октавия, сегодня утром я увидел мальчика на пакете молока. Он пропал.
Она явно не знала, как отреагировать, принялась вытирать стол бумажными полотенцами, было очень видно, что она никогда не занималась даже простейшей домашней работой.
— Мне жаль, — сказала она. — Это чудовищно.
— Да. Именно так. Я знал, что ты поймешь. Это чудовищно. Поэтому сейчас я сделаю звонок начальнику полиции Бедлама.
— Ты уверен, что он узнает твой голос?
— Без сомнения. Мы очень хорошо знакомы.
Октавия кивнула. Я знал, что в своих мыслях она могла быть жестокой, а милосердие ее было связано с ничего не стоившей ей благотворительностью, и все же я знал также, что она поймет меня.
Может, не почувствует так, как я, но непременно поймет.
— А после мы с тобой сами поедем на свалку, куда отправился тот мальчик, Манфред, — сказал я. — У него зубная щетка со львенком на рукоятке.
Октавия нахмурилась, посмотрела на меня пристально.
— И что мы собираемся там найти?
— Манфреда, конечно. И пару тройку не до конца испорченных кассетных магнитофонов.
Она вздохнула, представив себя, видимо, на свалке. Она еще не знала, что свалка эта большая и северная. Я сказал:
— Если хочешь, можешь отдохнуть здесь. Но если пойдешь со мной, я расскажу тебе историю.
— Ты такой мальчишка. Ты просто хочешь выпендриваться, да?
— Кто как не мальчишка может найти другого мальчишку? — спросил я. Октавия сочла вопрос риторическим, и я принялся набирать хорошо знакомый номер.
Гудрун взяла трубку почти сразу.
— Я в Бедламе, — сказал я. И она сказала:
— Надеюсь, воздух родной земли тебе сладок.
В голосе ее была скупая радость, щедро перемешанная с сарказмом. Я слышал, как она затягивается. Гудрун курила сигарету за сигаретой с четырнадцати лет, так что выглядела много старше нашего, и без того преклонного, возраста.