Мы часто смеялись, что ей стоило выпить слезы чужого бога вместе со мной, чтобы не терпеть унижения в общественном транспорте. Гудрун далеко не сразу нашла свое призвание, долгое время она была уставшим от войны солдатом, она наблюдала, как мирную жизнь начали все, кроме нее. Я боялся, что она сделает с собой что-нибудь, но не знал, как ей помочь.
Она целыми днями сидела на крыльце и, сигарета за сигаретой, очередной день покидал ее. Она почти не ела и глаза ее в пустоте своей были сравнимы с глазами тех, кто эту войну не пережил.
Я думал, как привести ее к миру, но оказалось, что она ушла слишком далеко. Тогда я понял, что нужно действовать по-другому и попросил ее хотя бы попробовать работу в полиции.
Тогда тусклый, потерявший значение после войны мир заиграл для Гудрун новыми красками. Она с восторгом (по крайней мере с тем, что в ее исполнении можно было считать восторгом) рассказывала мне про то, что война никогда не заканчивается. Мир состоит из миллиарда маленьких войн, и счастье человека в хорошо обеспеченной иллюзии того, что его война нужна человечеству.
Судя по всему, в словах ее было зерно истины, потому как к пятидесяти семи годам она дослужилась, без единого моего ходатайства, до должности начальника полиции Бедлама и работу свою выполняла хорошо, может от бытийной скуки, а может из депрессивной жажды хоть чуть-чуть очистить мир от царящей в нем несправедливости.
В любом случае, она нашла свое место, и я был этому рад. В конце концов, здравомыслие в ней победило, и вот уже пятнадцать лет она помогала миру стать чуточку безопаснее.
Разумеется, я гордился ей. Если кому и стоило отдать это дело на личный контроль, то это была именно Гудрун с ее обостренным, обнаженным, словно нерв, чувством справедливости.
Я подробнейшим образом пересказал ей ситуацию, и она придержала свое предложение попить вместе кофе. Я услышал щелчок зажигалки. Гудрун закурила следующую сигарету, сказала:
— Поняла тебя. Возьму это дело под личный контроль, как сказал бы стереотипный полицейский в плохом кинофильме.
— Я думал в этих выражениях только что, ты меня расстраиваешь.
— Буду с ребятами часа через два, Бертхольд.
Предвкушение от встречи с подругой я хорошенько взбил вместе с радостью от того, что поисками Манфреда займутся люди самого высокого профессионализма, а сверху полил эти замечательные эмоции желанием познакомить Октавию и Гудрун.
В конце концов, всякий раз, когда Гудрун приезжала в Вечный Город, она находила повод проигнорировать семейный ужин. Я хотел показать ей, что Октавия вовсе не такая, какой мы представляли ее во время войны.
В этот момент в кухню зашла Герди. Как ни в чем не бывало, не обращая никакого внимания на нас, она прошла к холодильнику и взяла большое ведерко с вишневым йогуртом, затем отступила на изначальную позицию и от двери еще некоторое время за нами наблюдала. Когда Герди ушла, я подумал, что мы ей все же нравились. Детский взгляд, не затуманенный ни нашими свершениями, ни статусом представлялся мне очень ценным.
Гудрун сказала:
— Бертхольд, только я хочу напомнить тебе вот что. Не надо лезть туда. Дай людям делать свою работу.
Я был вовсе не против, чтобы люди делали свою работу. Я даже полагал этот подход правильным.
Себя же я считал кем-то вроде волонтера. Бросив трубку, я спросил Октавию:
— Ты подумала?
Она отставила пустую тарелку с каплями цветного молока. Сказала:
— Только если мы будем очень осторожны и, по возможности, не станем рыться в мусоре.
Брезгливость и азартное предвкушение сияли в ее глазах попеременно.
Глава 10
Как ты понимаешь, Октавия, ничем хорошим мое решение не обернулось. Был суд, показательный и короткий, маму отправили в дурдом, а мы с сестрой, по причине отсутствия каких-либо живых и дееспособных родственников, отправились в приют.
Мамины подруги из Клуба Ненастоящих Женщин пытались убедить ответственное за наши жизни государство, что они в состоянии ухаживать за нами, пока мама не вернется, и даже предприняли несколько шагов в отношении оформления временной опеки. Но то ли на ухабистых дорогах бюрократии они создавали друг другу конкуренцию, то ли законодательных препон на их пути оказалось слишком много, но нас им не отдавали, хотя все были на словах согласны, что детям лучше в какой-никакой, а семье, чем просто без нее.
Мамины подруги приходили к нам, приносили гостинцы и следили, чтобы с нами сносно обращались. Это уже было столько, сколько у многих других детей, живших рядом с нами, никогда не было. Иногда они привозили с собой наших друзей.