— Нет, я, конечно, люблю колониальную архитектуру, свежие морепродукты и высокий уровень уличной преступности, однако мне кажется, мы совершили мудрый выбор.
— Искать мальчика на свалке — лучший вид отдыха?
— Я хожу по земле, значимой для тебя. Это бесценно. Кроме того, я не люблю страстные танцы, а в Кемете пить вино, а затем крутиться вместе с партнером, пока не закружится голова, своего рода хороший тон. И мотоциклисты мне тоже не нравятся, а их там много.
— Я тебя понял. В Кемет мы не едем.
— Если только на следующий год.
Октавия крутила в руках литровую бутылку с водой, которую мы захватили из дома. Каждому из нас хотелось пить, но мы несли ее не для этого. Человек может прожить без еды месяц (примерно), а без воды три дня (плюс-минус). Если Манфред жив и не ранен, то вода — это первое, что ему будет нужно. Я нес аптечку с бинтами, жгутами и обезболивающим. Марта отдала нам ее и сказала, что это подарок. Хорошо, подумал я, останется добрая память, если мы найдем мальчика, и если он жив.
Давным-давно все не было так просто. Проблемы государственной важности, словосочетание, сопровождавшее меня в последние двадцать лет, вдруг отступили, и я оказался просто человеком, пытавшимся рассказать о своих воспоминаниях. С каждым разом это давалось мне все легче, хотя я до сих пор не до конца верил, что все было со мной, что со мной вообще нечто было до этой минуты. Наверное, поэтому мне и хотелось воспроизвести даже незначительные детали.
Становилось все жарче, и я нес пиджак в руке, он был похож на какое-то размякшее ото сна или смерти животное. Фиолетово-розовые пятна медуницы были рассыпаны по земле, и Октавия провожала их взглядом. Ее восхищала красота нашего леса, радовали голоса наших ручьев и птиц. Я и не понимал, как мне было важно, чтобы ей здесь понравилось.
А потом вдруг (хотя именно этого стоило бы ожидать) запахло свалкой. Особый сладко-ржавый запах разнообразного мусора словно бы обманом проникал в лес. То, что я видел вовсе не соответствовало тому, что я чувствовал. Как если бы мои чувства были разнесены в пространстве на километры. Поэтому я с облегчением заметил, что лес начал редеть, мне хотелось вернуть ощущениям цельность.
Я услышал беспорядочные крики ворон, лай собак. Октавия округлила глаза, она явно не знала, что свалка полна живностью. Я обнял ее.
— Они не нападают на людей, — сказал я.
Мне не хотелось добавлять «в большинстве случаев» или «разве что на пьяных и бездомных».
— Я думаю, это не лучшее место для ребенка.
— Если только ты не решил от него избавиться, — сказал я. Она засмеялась, затем посмотрела на меня строго.
— Что? — спросил я. — Ты не можешь сказать, что тебе не понравилась шутка.
Своих детей я бы, наверное, тоже не отпустил на свалку. Впрочем, сам я там в детстве изредка бывал. Мы с друзьями путешествовали по окраинам этого огромного царства в надежде найти нечто интересное, однако никогда не забирались глубоко, памятуя о страшных историях, которые нам рассказывали. Далеко не всегда эти истории отвечали законам здравого смысла. К примеру, папа Сельмы говорил о мальчишке, который слишком увлекся, забираясь на гору мусора, и не заметил острый осколок, перерезавший ему сухожилия на ногах. Вместо того, чтобы звать на помощь, он почему-то день за днем ждал, пока его засыплют мусором ничего не замечающие горожане.
Мы, конечно, в эту историю не верили — дети всякие бывают, в том числе и способные к долготерпению, но уж кто-нибудь из взрослых должен был проявить смекалку на уровне двухлетнего ребенка и понять, что в куче неживых предметов присутствует живой.
Были и истории, в которые верилось охотно — про сломанные руки и ноги, порезы, собачьи укусы и встречи с недружелюбными бездомными.
И тем не менее свалка для ребят как магнит, потому что среди мусора всегда найдутся драгоценности. Никто из нас, впрочем, не был одержим ей так, как, судя по рассказам его матери, Манфред.
Лес расступился, и нам открылось море мусора с вырастающими из него островами мусора, а на островах мусора иногда росли холмы и даже горы. Это была целая мусорная страна, огромная, бескрайняя, наполненная запахом разложения империя, где прошлое недолговечно, а будущее непредсказуемо — все как в настоящей жизни.
Яркие пятна упаковок и оберток в серой, безликой массе всего, с чего уже стерлась краска, старая техника, распавшаяся на составлявшие ее детали. Гудрун однажды сказала, что свалка похожа на человеческий мир.
Как только ты попадаешь туда, ты уже видишь что стало со всеми до тебя — как выцвели они и проржавели. С самого начала ты знаешь, что случится с тобой.