Я не разделял столь пессимистичных воззрений, однако в свалке было нечто настраивающее на лирический лад, может быть, тоскливый крысиный писк на границе слышимости или кружившие по синему небу вороны, изредка пикировавшие вниз с истошным карканьем.
Жара, конечно, не делала происходившее хоть сколь-нибудь приятнее. Удушливый запах свалки был таким сильным, что мне казалось, от мусора поднимается пар. Чем интенсивнее запах, тем сильнее соблазн визуализировать его.
Гниль дружелюбно встречала каждую новую порцию мусора и с радостью принимала ее в себя, так что все вокруг казалось единой субстанцией. Между холмами и горами мусора, однако, были проложены дорожки. Первопроходцами из детей, мусорщиками, бездомными — всеми этими людьми, расположенными на границах социума.
Октавия зажала нос пальцами, крепко зажмурилась.
— Хорошо, — сказала она смешным, гнусавым голосом. — Ты убедил меня, поехали в Кемет.
Я засмеялся, голос мой эхом отразился от постепенно распадающихся вещей вокруг.
— И как мы планируем его здесь найти? — спросила Октавия.
— Представим, что мы есть маленький мальчик и решим, где бы он спрятался, если бы заметил нечто опасное или куда бы он упал, если бы ничего не замечал.
Октавия то и дело вздрагивала, когда из-под какой-нибудь консервной банки высовывалась крыса или когда особенно пронзительный лай издавали собаки вдалеке. Свалка была живой, помимо ее очевидных обитателей, личинки копошились в объедках, мухи кружились и ныряли в полости, особенно охваченные гниением.
— Думаю, здесь его нет, — сказал я. — Судя по тому, что я видел в его доме, Манфреда интересовали сокровища. То есть, металлолом или испорченные вещи. Нужно дойти до улицы Машинной.
— Что?
— В детстве мы разделили свалку на улицы. Так было удобнее. Но сами мы так далеко обычно не заходили.
— Надеюсь, бездомных мы не встретим.
— Я тоже надеюсь, иначе концепция доступного жилья, которую я продвигал в Сенате, провалилась.
— Но все же присмотрись, — добавил я чуть погодя. — Это целый мир. Отходы человеческой цивилизации — это история. Думаю, в самом низу здесь то, что осталось от моего детства.
— Философский взгляд на мусор. И не заставляй меня больше говорить, пока я не смогу вдохнуть историю без желания никогда не рождаться.
Я засмеялся, глотнул слишком много гнилостного воздуха и закашлялся. Все-таки она была права.
Машинная улица открылась нам через некоторое время, дышать на подходе к ней стало легче. Горы вырастали здесь главным образом из бытовой техники и строительного мусора. Я видел множество машин, на одних держались мусорные холмы, другие стояли сами по себе. Все были лишены колес, капот большинства был открыт и внутренности распотрошены, все хоть сколь-нибудь пригодное для использования или хотя бы нечестной продажи покинуло их.
Кое-какие из них могли еще похвастаться краской, на некоторых из этих счастливцев она даже блестела. Здесь, в этом солнечном и подверженном разложению пространстве казалось, что краска плавится, готовясь стечь вниз.
— Манфред! — позвал я, крик мой подхватили и разнесли дальше, в своей интерпретации, вороны. — Манфред, я здесь от твоей мамы, Адельхейд! Я хочу тебе помочь!
Чуть погодя, Октавия ко мне присоединилась.
— Да, Манфред! Мы здесь, чтобы вернуть тебя домой, там о тебе волнуются! Если ты слышишь нас, дай знать, где ты!
Никто не ответил нам. Но отчего-то я чувствовал, что мы на верном пути, более, чем на верном. Мой бог обещал направлять меня, и он направлял. Правда, несколько в другую сторону, чем я ожидал.
Наши крики заставили свалку зловеще притихнуть — замолчали собаки, замерли крысы. Теперь было слишком хорошо слышно, как копошатся личинки, но, слава моему богу, их обиталище мы оставляли за спиной.
Машинная улица казалась почти стерильной по сравнению с тем участком свалки, который мы миновали.
— Машины, — сказал я.
— Наверняка, их уже проверили.
— Но точно мы этого не знаем.
Мы с Октавией разделились. По левой и правой сторонам, как точки в неровной линии, стояли машины. Мы заглядывали в каждую — в салон, где были разбиты окна, под капот, в багажник. Всякий раз натыкаясь на пустоту, я испытывал почти физическую боль где-то в груди. Словно каждая пустая машина как-то отделяла меня от того, чтобы найти Манфреда живым.
Я прошел мимо огромной мусорной насыпи, стиральные машинки теснились в ней с кусками арматуры и огрызками обоев. Пахло ржавчиной и старым клеем. Один из мусорных холмов, ничем от других не отличавшийся.