Где-то неподалеку Октавия пыталась открыть издававший упрямый скрип багажник очередной машины, и я уже сделал было шаг, чтобы помочь ей, как вдруг развернулся и пошел к этому ничем не примечательному холму. В нем не было ничего такого, что могло бы привлечь мое внимание. Но нечто все же привлекло, сознательная моя часть не понимала, что именно.
Присмотревшись, я понял, что это. Наручные часы. Они были разбитые, а кроме того вид у них был изрядно потрепанный — такой же мусор, как и все остальное здесь.
Но место их не было тут. Никто не выбрасывает наручные часы вместе с крупной техникой, их обычно просто кидают в мусорку к прочим отходам жизни в том или ином ее проявлении. Я подобрал часы и увидел, что резиновый ремешок был порван. А затем даже заметил острый кусок железа, который мог причинить часам это неудобство.
Я почувствовал себя детективом, и меня захватил некий азарт. Я представил себе Манфреда, разумеется, он выглядел ровно как Марциан в его возрасте, в спешке пересекающего холм. Ремешок зацепился, он рванул руку, и часы порвались. Я махнул Октавии, призывая ее следовать за собой, обогнул холм, не дожидаясь ее, и увидел одну из десятков оставленных здесь машин, потерявшую цвет, номера и эмблему марки, когда-то определявшие ее среди других.
Чувство, что в машине скрывается нечто живое, появилось у меня сразу же, хотя вероятнее всего было индуцировано ожиданием.
Манфред обнаружился в салоне. Он смотрел прямо на меня, но в первую секунду я не понял, жив ли он, настолько это были неподвижные глаза.
Только затем я увидел, что Манфред дрожит. А он, как только зафиксировал мое присутствие каждым из своих усталых чувств, открыл рот, чтобы закричать. И не смог, вырвался только тонкий и отчаянный хрип.
Я сказал:
— Привет. Только не волнуйся, сейчас я вытащу тебя из машины, малыш.
Ржавая дверь с трудом поддалась, видимо Манфред залезал в салон через окно. Дверь, в конечном итоге, осталась у меня в руках, я отбросил ее к родственному ей мусору на холме, вытащил Манфреда.
Он был тонкий-тонкий, легкий, дрожащий, кожа его была сухой, как лист бумаги. Тактильно он тут же напомнил мне Младшего.
Октавия оказалась рядом с нами мигом. Кричать Манфред больше не пытался, и когда Октавия поднесла к его губам бутылку с водой, принялся жадно пить. Он задрожал еще больше, вода открыла его витальные силы, и все они, как казалось, превратились в страх.
Как только Манфред отпустил бутылку, я попросил Октавию тщательно его осмотреть. Никаких видимых повреждений у него не было, разве что крохотные синяки, мальчишечьи метки, которые в этом возрасте все равно что медали за храбрость, да еще крохотная царапина на запястье, видимо, оставленная тем же куском металла, что разлучил Манфреда с часами.
— Малыш, — сказал я. — Манфред. Мы хотим привести тебя домой, к маме. Хорошо?
Он кивнул. По-видимому, очень медленно он начинал понимать, что происходит. Я не знал, бывали ли у него такие приступы. Быть может, они были связаны с его звездами. Хотя со слов его матери такого впечатления у меня не сложилось.
Что-то чудовищно его напугало, и страх этот передавался даже мне. Сердце забилось быстро, словно бы само по себе, отделившись от меня. Я оглядел свалку — бескрайнее, излишне заполненное пространство, изобилующее сменами высот, вызывающими тревогу — всякий может притаиться за одним из мусорных холмов.
Предметов было слишком много, чтобы зафиксировать их все, изобилие пугало.
Я попросил Октавию достать мобильный телефон из моего кармана и найти номер Гудрун. Она прижала телефон к моему уху, и я некоторое время слушал гудки и смотрел, как свободной рукой Октавия гладит волосы Манфреда, повторяя:
— Бедный малыш.
Наконец, я услышал Гудрун.
— Да, Бертхольд?
— Я нашел его. Он живой. Вроде бы не ранен.
— Мы в получасе езды от свалки, выходите на дорогу.
Я двинулся к одной из мусорных тропинок, стараясь сориентироваться, Октавия шла за мной, держа телефон у моего уха.
— Он пока не говорит.
— Наверняка, мальчишка в шоке. Он вообще-то говорит?
— Его мать утверждала, что да.
— Матери часто идеализируют своих детей.
Гудрун хмыкнула, затем голос ее вернулся к прежней серьезности.
— Понимает, что ты ему говоришь?
— Понимает. Я думаю, он очень напуган.
— Что с ним было, он застрял?
Я помолчал, некоторое время я смотрел на Манфреда. Он следил за моими губами, словно ждал, пока я заговорю.
— Я думаю, он прятался.