— Мы подберем вас на шоссе.
Прежде, чем Октавия сбросила вызов, я успел услышать, как Гудрун на кого-то кричит. Наверняка, она была очень недовольна работой местного отделения полиции. Я тоже.
Некоторое время мы с Октавией пытались разговорить Манфреда, но он только изредка утыкался носом мне в плечо или хватал Октавию за руку, когда она протягивала ему бутылку с водой. Несмотря на отсутствие слов, а так же подтверждающих и отрицающих жестов, глаза его потихоньку прояснялись.
Наконец, я ощутил себя навязчивым и сказал:
— Хорошо, Манфред. В таком случае, дай нам знать, если тебе будет плохо и помни, что ты в безопасности.
Он смотрел на меня с пристальным, напряженным вниманием, затем моргнул. Я принял это за положительный ответ.
— Наверное, он считает, что мы его галлюцинация. Развитие событий не слишком реалистично.
— Да, мне бы тоже было страшно оттого, что я не понимаю, кто меня несет.
Идти в молчании было невыносимо, я не мог отделаться от липкого, заразительного страха Манфреда. Поэтому я сказал:
— Что ж, раз Манфред не желает общаться, я буду невежливо говорить о себе.
Глава 12
Три года мы с Хильде провели в приюте, а потом нам вернули маму. Я помню, как мы были счастливы, когда увидели ее, всего секунду мы испытывали невероятную легкость, словно ни с кем ничего не произошло.
Знаешь, такое бывает по утрам, когда откроешь глаза, увидишь солнце и подумаешь, что и жизнь не прошла, и ты еще совсем малыш, а мама скоро позовет тебя завтракать. Минуты эти случаются с человеком вне зависимости от того, насколько счастлив он в данный момент и даже вне зависимости от того, насколько легок его жизненный путь.
Просто иногда всем нам хочется оказаться в самом начале пути, когда времени еще много и когда кто-то заботится о тебе и показывает, как сказочен мир, даже если это не всегда правда.
Мы с Хильде испытали ровно это удивительное чувство светлой, нежной легкости, такой приятной, что даже печально.
И только несколько минут спустя мы поняли, что мама совсем другая. Она смотрела на нас все с той же замершей улыбкой, взгляд у нее однако был расфокусирован.
Помню я тогда подумал, что ее выключили. Она стала совсем заводная, движения ее были механическими, лишенными живой плавности. Она беседовала с госпожой Глорией, отвечая ей невпопад, и я понял, что речь заученная.
Госпожа Глория ничего особенного не заметила. Она прожила в нашей стране долго, и в то же время она так и не научилась отличать естественные состояния нашего ума от резких, связанных с внешними влияниями ухудшений.
Мы с Хильде молчали. Нам так хотелось уйти с мамой, мы чувствовали себя участниками заговора, в котором участвовали вместе с мамиными подругами. Наверное, они помогли ей выучить слова.
Мама пила чай с госпожой Глорией. Она то и дело подносила чашку к губам, пила крохотными глотками. Она была как актриса в детском представлении, только символизировала движения: они были гипертрофированные и подробные, но в то же время мама их словно не совершала.
От нее было очень странное ощущение, и в то же время мы не могли на нее насмотреться, такой красивой казалась она нам. Я впервые понял, как любил ее, и сердце мое разрывалось от этой любви и от пожирающей его вины.
В конце концов, госпожа Глория дала ей подписать какие-то бумаги, мама сделала это совершенно механически.
— До свиданья, госпожа Глория, — сказала она. — И спасибо вам за все.
А больше мама так ничего и не сказала. В общем-то, никогда.
Мы возвращались домой. Мама Гюнтера за рулем беспрестанно болтала, пытаясь нас подбодрить, а наша мама смотрела прямо перед собой.
Наш дом поддерживали в неплохом состоянии, и хотя пыли было достаточно, и не все вещи оказались на своих местах, я подумал, что нас не было всего неделю — дом еще сохранял остатки человеческого тепла.
В то же время мне было неприятно оттого, что чужие люди брали наши вещи. Благодарность мешалась во мне с каким-то физиологическим отвращением. Как будто я видел пациента после операции и не мог избавиться от навязчивого представления, что врачи, пытаясь вправить ему кости или зашить раны, копались в его внутренностях.
Мама Гюнтера в тот вечер приготовила нам ужин, а наша мама просто села в кресло перед нашим инопланетным телевизором, включила его и больше не поднималась. Я принес ей тарелку с едой, но она не ела сама. И даже когда я кормил ее, она не обратила на меня взгляд.
Ближе к одиннадцати вечера до меня дошло, наконец, что мамы у нас больше не будет. Осталась оболочка от нее, а человек, которого я любил и которого я предал ушел навсегда.