Никто не знает накануне, как изменят жизнь самые обычные события, и во что превратится завтра.
Я прекрасно знал, что он попросит, поэтому сразу достал документы и, пока Бастиан изучал мою карту, принялся искать в карманах Гюнтера его. Нервничать я стал не сразу. В конце концов, Гюнтер мог хранить карту во внутреннем кармане куртки.
Но и там я ее не обнаружил. Карты не было нигде. И тогда до меня дошло, что Гюнтер совершенно никогда не носил документы с собой, они всегда были у его матери. Просто в нашем городке никто никогда их не спрашивал. Все всех знали, в том числе и трое местных преторианских полицейских, привыкших запивать сладости кофе и вытаскивать птиц из дымоходов.
В Бедламе все было абсолютно по-другому. За отсутствие документов вполне можно было освежиться.
— Прошу прощения, — сказал я. Как видишь, я научился подобострастной вежливости. — Я не могу найти его документов. Они, вероятно, остались у его матери.
Бастиан отдал мне документы, кивнул на Гюнтера.
— Твои документы.
Он словно меня не слышал. Разумеется, это меня разозлило, но я только улыбнулся.
— Он неговорящий, центурион.
Видимо, у Бастиана все-таки было плохое настроение, потому что он сказал:
— В таком случае, его сопровождающий найдет его в отделении.
— Подождите! Он же ничего не сделал! Мы просто сидели, тихо и спокойно, никого не трогали. Мы вовсе не собирались создавать вам проблем.
— Уже создали, — сказал Бастиан. — Если у него нет документов, то пока мы не установим его личность, будет сидеть в отделении с другими.
Он не сказал «животными», но на самом деле, конечно, я догадался о том, чего он не произнес. Это был особенный, извращенный принцепский садизм — выполнение каждого пункта в их неповоротливом бюрократическом уставе. Принцепсы-полицейские по признанию некоторых были хуже преторианских. Если вторые отличались иногда жесткостью, и можно было выйти из отделения со следами собственного протеста на теле, то первые никогда и никого не били, но просидеть в отделении можно было месяц просто потому, что любой неправильно заполненный бланк тут же поедал измельчитель бумаги, и необходимые документы приходилось заполнять сначала, весь пакет, а так же с самого начала кропотливо проходить все обязательные бюрократические процедуры.
— Нет-нет-нет, — сказал я. — Ему туда точно нельзя. Его мама сейчас на встрече выпускников. Знаете, если хотите, мы можем подождать ее вместе у моего подъезда. Как вам такая идея?
Я торговался с ними, только я пытался впарить им вовсе не бытовую технику, а некоторую идею, которая могла бы освободить Гюнтера. Он-то не понимал, в какие попал неприятности. Сидел на скамейке и раскачивался.
— Вы понимаете, ему нельзя в замкнутое пространство, в камеру. Он боится незнакомых комнат.
— Ты свободен. Приведешь его опекуна, с ним поговорят.
Второй полицейский хотел скрутить Гюнтера, а я-то знал, какая это плохая идея, но меня полицейский оттолкнул. Как только он прикоснулся к Гюнтеру, у Гюнтера случился, как мы это называли, срыв.
Если к нему прикасались незнакомые люди, наверное, в его мире это значило примерно то же, что для нас с тобой, если бы чужой, пугающий человек нас ни с того, ни с сего ударил.
Разумеется, он испугался. Завыл, замычал, руки его метнулись к голове, он принялся себя бить, но второй полицейский вовремя его скрутил. Тем сильнее Гюнтер заверещал и тем отчаяннее.
— Отойдите от него! — крикнул я. — Отойдите! Сейчас я его успокою, ему просто страшно, он не представляет никакой опасности.
Я увещевал их обоих, но они меня не слушали.
— Давайте я отправлюсь вместе с ним! Некому будет успокоить его. Вы же с ума сойдете!
Чтобы успокоить Гюнтера нужно было, чтобы его перестали трогать, чтобы кто-то знакомый ему сел на корточки и начал перечислять названия самолетов. Это был неизменно действенный и давно знакомый мне ритуал, но провести его в этих условиях не было никакой возможности. Они собирались уводить Гюнтера, а я не мог допустить этого. Я тронул Бастиана за плечо.
— Подождите, давайте я вам заплачу, хорошо? У меня есть деньги, только оставьте его в покое, он вправду очень боится.
Я тоже очень боялся. Брусчатка плыла у меня перед глазами, распадалась на странные геометрические фигуры, дрожала и выпрыгивала из ямок, где ей полагалось лежать.
Когда Бастиан обернулся, взгляд его был еще холоднее прежнего. Похоже, я оскорбил его лично. Провала хуже в моем коммуникационном опыте еще не бывало.