— Ты, животное, — сказал он безо всякого стеснения. — Неужели ты считаешь, что мне не все равно страшно ему или нет?
Я видел, как и лицо его меняется, как плывут черты, а затем я понял, что со мной говорит господин Гай. Он сказал:
— Даже если он себе голову разобьет, это не моя ответственность.
Не его ответственность, подумал я, надо же. Господин Гай сказал:
— А теперь и у тебя будут большие проблемы из-за попытки дать взятку должностному лицу.
Еще он сказал:
— Неужели ты думаешь, что я мне важно, как она теперь?
Лицо его снова менялось, и я хотел остановить это любой ценой. В голове у меня звучали набатом его слова, они повторялись, они двоились, они сливались с воплями Гюнтера.
Все последующее случилось очень быстро. Как ты знаешь, мне свойственны, пусть изредка, аффективные реакции. Бутылка из-под вина, нашедшая было свой приют в мусорке, оказалась у меня в руке слишком быстро, чтобы я вообще сообразил, что происходит.
Я его не убил. Один удачный (или неудачный, здесь все зависит от перспективы, с которой мы смотрим на вещи) удар мог принести смерть нам обоим. Центурион Бастиан, в общем-то, отделался легко, хотя крови было много (в основном я помню блестяще-черную от нее брусчатку).
Если бы я убил центуриона, меня бы казнили. Но центурион обошелся царапиной на голове и ушибом, бесчеловечно было бы меня убить, тем более, что я пришел в себя даже перед тем, как его преторианский сотрудник успел призвать свое оружие.
Так я был признан общественно опасным и отправлен в дурдом.
Что касается Гюнтера, мама забрала его из отделения в ту же ночь, потому как даже получив легкое ранение и затаив зло, Бастиан продолжал делать все по правилам. Были все-таки у принцепской бюрократии свои ни с чем не сравнимые плюсы.
Глава 13
Шоссе уходило вдаль совершенно пустым, и в этом была такая тоска, усугублявшаяся кроме того затуманенной, обрамленной лесом далью. Запах свалки до шоссе еще доносился, однако куда больше снова пахло землей и лесом. Живописный край, подумал я, и тот факт, что это моя родина показался мне несколько отчужденным от меня.
Я и сам от себя был отчужден. Начавшее было свой реванш солнце снова скрылось за набухшими облаками, готовыми пролить дождь. Небо казалось грузным, оно проседало под тяжестью туч.
Я нес Манфреда, закутав его в свой и без того многое переживший пиджак. Он был одет не по погоде и дрожал в том числе от холода.
Закончив свой рассказ, я сказал:
— Продолжение следует.
А она вдруг сказала:
— Я не думала, что у тебя была такая жизнь, Аэций. Я все-таки ничего не знала о том, как могут существовать люди.
— Все оказалось куда менее романтично и композиционно правильно, чем ты представляла?
— Отчасти. Я долгое время полагала, что ты взялся из ниоткуда.
— В этом у нас много общего, я тоже долгое время так думал. Строго говоря, в этой части истории могут быть неточности. Гюнтер, как ты понимаешь, ничего мне не рассказывал о том дне. Но я прочитал материалы своего дела и, согласно характерам людей, тогда меня окружавших, восстановил события более или менее точно.
— Ты вправду не помнишь по-настоящему?
Я задумался. Рассказывая Октавии о себе, я говорил так, как чувствовал. Наверное, это и было воспоминаниями. Ощущения мои имели некоторое своеобразие по сравнению с фантазиями. И хотя их нельзя было так ловко уловить, как делают это люди, находящиеся в ладах со своей памятью, присмотревшись, я мог отличить фотографии от рисунков, выражаясь метафорически.
Это было интересным открытием о себе.
Манфред то ли слушал меня вместе с Октавией, то ли был занят своими мыслями. Взгляд его двигался по шоссе туда и обратно, как машина, за рулем которой человек пытается научиться водить для начала на прямом и пустом пространстве.
В этом сравнении, которое пришло мне в голову, как комическое, оказалось нечто жутковатое. Страх, который испытывал Манфред, заставлял его заново учиться управлять своими чувствами. Я знал это ощущение. Когда боишься подводит все: зрение, слух, осязание, обоняние, даже вкус.
И затем, справившись со страхом, нужно учиться справляться и с оглушающим миром.
Мы с Октавией встали у дороги, и я вдруг почувствовал тревогу, которая оставалась для меня скрытой долгое время. Мы были совсем одни, позади и впереди нас был лес, разделенный лишь полосой пустой дороги.
Мне казалось, что некто наблюдает за нами, но я не мог понять, откуда именно. Может быть, кто-то наблюдал из леса напротив, а может остался в лесу позади. Во всякой стороне, куда я бросал свой взгляд, в первую секунду за деревьями мне чудился силуэт.