— Спасибо тебе, — продолжала Гудрун. — Хорошо, что мальчик жив.
— Хорошо, — согласился я. — Но мне кажется его что-то испугало.
— Мы вернем его матери. Может, она его разговорит.
Гудрун говорила спокойно и деловито. Она совершенно не обращала внимания на Октавию. Пожалуй, Гудрун наслаждалась возможностью не оказывать императрице должного уважения. Она прошла войну, и война до сих пор была с ней, поэтому я не мог отказать ей в этом небольшом удовольствии.
— Но волноваться пока не стоит. Дети бывают разные. Может, он испугался вороны да так и просидел там два дня.
Мне в это совершенно не верилось, но пока я не стал говорить Гудрун о собственных ощущениях. В конце концов, и их нельзя было назвать полностью объективными.
Манфред, кажется, постепенно расслаблялся. По крайней мере ощущение, что я держу каменную статую, а не ребенка, потихоньку проходило. Октавия гладила его по голове, держала за руки, и мне казалось, что она каким-то парадоксальным образом его понимает. Я был далек от мысли, что любая мать на свете жалеет любого ребенка и может ему помочь, однако какое-то особое настроение между ними было.
Гудрун предприняла еще одну попытку закурить, бросила взгляд в зеркало заднего вида и снова выбросила сигарету.
— Но мы все проверим, — сказала она. — Подниму каждое дело за последнее время, заставлю полудурков, наконец, работать. Как можно было его не найти?
Она говорила спокойно, и хотя злости в ее интонации было достаточно, она не была яркой. Гудрун не имела привычки расходовать свой голос перед теми, кто не был виноват. Я прекрасно знал, с какой силой она может кричать и даже радовался, что этот крик, который она бережно хранит для полиции нашего городка, не нам предназначен.
У Адельхейд дома Манфред не разговорился. Мы сидели в гостиной среди вещей, от которых человечество отказалось, и которые реабилитировал Манфред. Адельхейд плакала, затем обнимала Манфреда, и он утирал ей слезы. У них был тот особенно нежный вид отношений детей и матерей, в котором не нашлось места отцу. Я понимал, что он не на работе. Ушел или умер, в зависимости от степени драматичности истории. Манфред и Адельхейд были друг у друга одни.
Я заварил чай, и теперь мы пили по третьей чашке, чтобы справиться с неловкостью. Мой язык, казалось, навсегда приобрел терпкий чайный привкус. Адельхейд все говорила:
— Простите, простите, я сейчас соберусь.
Но она была далека от состояния собранности как никогда. Мы с Октавией в третий раз (по одному на чашку) повторяли, как именно обнаружили Манфреда, Гудрун снова нашла, что записать в черный блокнот.
— Так, — сказала она. — Что ж. Но все-таки Манфред, может быть, ты нам что-то расскажешь?
Она всякий раз спрашивала чуть иначе, но Манфред не реагировал на нее. Он проявлял интерес только к матери, словно она была в комнате одна.
— Я понимаю, ты не слишком разговорчивый и обычно, — продолжала Гудрун. — А кроме того, ты испуган, и все же нам нужно знать, чтобы беды не случилось с другими мальчиками и девочками. Понимаешь?
Гудрун была упрямая, и если ее не остановить, она могла так и просидеть до ночи с Манфредом и его матерью, слишком благодарной нам за то, что мы вернули ее сына, чтобы нас выпроводить.
После нынешней попытки Гудрун, я сказал:
— Что ж, я думаю, Манфреду и его матери требуется некоторое время, чтобы прийти в себя.
Адельхейд посмотрела на меня с благодарностью. Гудрун нахмурилась, потом вздохнула. Она отставила кружку, встала. Гудрун предпочла бы добиться всего сегодня и любой ценой. Я не мог определить, насколько она волновалась. Это же была Гудрун, затянутая, как в камуфляж, в строгий костюм и сигаретный дым. То ли она хотела побыстрее удостовериться, что беспокоиться не о чем и мальчику нечто привиделось, то ли в голове у нее уже были какие-то связи с предыдущими делами.
Гудрун вышла первой, я услышал щелчок ее зажигалки — во дворе она тут же закурила. Октавия села на корточки перед Манфредом, улыбнулась ему.
— Все будет хорошо, малыш. Отдыхай. Теперь тебя никто не обидит, много-много людей хотят защитить тебя.
Манфред посмотрел на нее, взгляд у него стал очень-очень внимательный, нежный. Я даже испытал некоторую ревность, в конце концов, спас его я. Некоторая демонстративность всегда была мне присуща, и я любил покрасоваться, так что мне хотелось, чтобы с такой восхищенной благодарностью Манфред взглянул на меня.
Но Манфред смотрел на Октавию, а потом вдруг прошептал: