Мы все подались вперед, рассматривая Санктину. Она красавица и, конечно, любой здесь был не против о ней пофантазировать. Вид у нее был такой, словно она знала, что каждый мужчина в Империи хоть раз, но представлял ее в своей постели, и была не прочь подогреть эти фантазии.
Риккерт сказал:
— Вот бы на ней жениться.
— Или хотя бы не жениться.
Все засмеялись, но Риккерту неловкие шутки были совершенно чужды.
— Серьезно, — сказал он. — Вот бы эта женщина была моя.
Кто-то одобрительно засвистел, судя по звуку за этим воспоследовал подзатыльник от Минни.
— Тогда моя, — сказал я. — Будет грустноглазая принцесска.
Несколько минут шло величайшее обсуждение, суть которого здесь пересказывать нет смысла.
Минни выключила телевизор, сказала:
— Все. Хватит с вас, вы плохо себя ведете.
Пульт в ее руках был оружием возмездия за некоторые, по тому времени довольно мерзкие, сальности. Некоторое время все возмущались, а я смотрел на экран, где еще минуту назад были вы с сестрой.
Потом какое-то странное, не вполне мне понятное настроение охватило меня. Позже я испытывал это ощущение множество раз, но тогда оно пришло впервые. Я знал, что настроение мое соответствует настроению людей вокруг, и что бы я сейчас ни сказал, это окажется им созвучно. То была странная, почти инстинктивная синхронизация. Я еще не знал, что я скажу, но уже знал, что получится нечто очень правильное.
Но вместо того, чтобы говорить, я запел. Помнишь песню про мою дорогую Клементину? Старую, развеселую песенку убийцы, спетую в каком-то трактире.
Я запел ее, и обращена она была без сомнения к вам. Смесь сексуальных и разрушительных побуждений, овладевшая мной тогда, лучше всего выражалась простой песенкой. Сходное настроение было присуще тогда нам всем. Дочки человека, который имел власть освободить нас всех и, без сомнения, пренебрег бы ей даже, если бы хоть раз обратил внимание на наше существование. Как мы ненавидели вас, и какой забавной оказалась эта ненависть.
Песню мою очень быстро подхватили. Даже Минни, хоть и не подпевала, слушала и покачивала головой в такт.
А во время войны песенка эта, как ты знаешь, стала нашим гимном. В тот день я вспомнил ее случайно и впервые высказал нечто, что приняли с таким восторгом, пусть и в столь странной форме.
После того, как мы закончили петь, Минни нахмурилась.
— Тебе пора, Бертхольд.
— Но мы только начали! — смеялся я. — Подожди-подожди! Ты любишь песни, Минни? Ты любишь танцы? Ты хочешь потанцевать?
Я чувствовал себя удивительно расторможенным. Даже когда Минни, под всеобщий свист, аплодисменты и требования выйти на бис, выгнала меня, я поднимался по лестнице, мурлыкая себе под нос песенку, в дивной радости.
У кабинета госпожи Хенхенет я замер, взглянул в окно. Гюнтер был там. В свете фонаря, выхватившем его из темноты, он казался удивительно неподвижным, как статуя. Я помахал ему рукой, он, конечно, как и всегда, не ответил на мой жест.
Минут пять я смотрел на него, думая о мире снаружи, а затем, надеясь, что Гюнтер еще будет тут, когда я вернусь, постучал в дверь. Госпожа Хенхенет не любила опозданий.
Она сидела за столом, что-то писала в ежедневнике, изредка поглядывая в раскрытую перед ней книгу. Это была величественная женщина с царской осанкой и по-восточному темными глазами. Она была очень высока, а пальцы ее имели почти непропорциональную, пугающую длину.
Ей, наверное, было за тридцать, но точно я сказать не мог. Ее царственность не давала ей выглядеть молодо, и в то же время не оставляла ни мысли о старости. Это была женщина вне возраста и вне времени вообще. Такими женщинами были украшены кеметские фрески и тысячелетия назад.
Она сказала мне:
— Что ж, Бертхольд, добрый вечер.
— Добрый вечер и вам, — ответил я. — И следующее утро, я надеюсь, тоже будет добрым.
Она нахмурилась. Госпожа Хенхенет не любила лишних разговоров до сеанса, зато во время него проявляла удивительную дотошность, она задавала самые меткие вопросы, много объясняла сама. Думаю, она просто заполняла работой всю свою потребность в общении.