— Я знаю, чего ты хочешь.
— Блокада молчанием будет продолжаться, пока ты не сдашь укрепления.
— Отступаю. Передай лепешку.
Я взял Октавию за руку, она сжала мою ладонь, нежно и в то же время сильно. Мне хотелось целовать ее и перебирать ее волосы, но она не любила, когда на людях я проявлял к ней нечто, по ее мнению, неприличное.
Гудрун некоторое время молчала, затем протиснулась мимо столика, подняв бурю в чашках с кофе, подошла к окну и закурила. Свет от лампы не отпугивал ночь, зато привлек мотылька. Он бился теперь в старом абажуре, казался больше, чем он есть, затем катастрофически уменьшался в размерах. Пульсирующее чудовище, подумал я.
— Видимо, это не первый случай. Было еще четыре пропажи за последние полгода — ребенок и четверо взрослых. В общем-то, не так уж много для наших краев. Но тел так и не нашли.
— У тебя есть основания думать, что это связано с Манфредом?
— Есть. Дни пропажи. Пропажи происходили с восьмого по четырнадцатое число. В принципе, разброс есть, однако для случайности довольно точно, правда?
— Правда. Неправда. Не знаю, я ведь не детектив.
Но вообще-то я был уверен в том, что все эти преступления связаны. Вовсе не потому, что нумерология от Гудрун меня как-то особенно убедила. Я просил своего бога направить меня, и он направил. Пусть и несколько не туда, куда я хотел, но точно туда, куда мне было нужно. Значит, мне необходимо было разобраться с этим делом и помочь нашему городку.
— Я еще не знаю, имеет ли смысл составить из этих исчезновений цепочку, но, по крайней мере, в отличии от идиотов, которые там работают, вернее уже не работают, я буду думать в эту сторону.
— Моя безупречная интуиция с тобой полностью согласна.
— А ты все такой же самодовольный, Бертхольд.
— Не отвлекайся на мою скромную персону, продолжай рассказывать.
Гюнтер сосредоточенно жевал лепешку, отложив ветчину — он не любил есть розовое. Но когда Гудрун начала говорить, ее слова по-видимому заинтересовали его, потому что он замер, так и не поднеся лепешку ко рту. А может было в ее голосе нечто гипнотическое, потому что я тоже замер, смотря на бьющегося в клетке абажура мотылька, обжигавшего крылья о манящий его свет.
— Рассказывать толком нечего. Тел так и не нашли, в других городах никто не объявился. Официальной причины закрывать дела не было, но ленивые ублюдки сказали, что взрослые наверняка уехали искать лучшей жизни, не предупредив родных. Поиски ребенка официально продолжаются и сейчас. Неофициально малыша, конечно, уже похоронили все, кроме родителей. Никаких зацепок, ни вещей, ни следов, ни свидетелей.
Гудрун замолчала, и теперь стук мотылька об абажур показался мне нестерпимо громким. Я ощутил, как скучаю по Вечному Городу, где никогда не было ничего столь интимно страшного.
— Плачущий человек с опущенной головой, — сказала вдруг Октавия. Я вздрогнул, и она сильнее сжала мою руку.
— Я имею в виду, — продолжила она. — Что у вас маленький городок.
— Не у меня. Я там больше не живу, — сказала Гудрун, но Октавия покачала головой, отметая замечание, как несущественное.
— Если бы это был кто-то знакомый, Манфред бы его узнал.
А я вдруг сказал, наблюдая за отчаянием мотылька:
— Если бы это был человек, Манфред бы запомнил о нем что-то другое.
— Что, Бертхольд?
— Цвет волос, кожу, характерные шрамы, если они есть, рост. Он бы сказал: высокий человек, человек с длинными волосами, человек со шрамом на руке. Когда мы напуганы, мы запоминаем одну-две яркие черты. Но мы запоминаем их, так уж устроены наши головы. Опасное должно отпечататься в памяти хоть сколь-нибудь функциональным образом. Если Манфред запомнил только то, что это был человек с опущенной головой, и что он плакал — у него не было черт.
— Бертхольд, что ты несешь?
— Нет, — сказала Октавия. — Послушайте его, мы видели Манфреда. На мальчике не было ни царапины. Кто мог так напугать его, а главное каким образом?
— Спасибо, Октавия. Это был мой второй аргумент. Мальчик был напуган, а его мать ничего не говорила о приступах страха. Она, конечно, могла забыть, но…
— Все, все, детектив, — сказала Гудрун. Я взял чашку с остывающим кофе, размешал сахар, позвенев ложкой, чтобы разбавить тягостную тишину.
— Жутковато, — добавила Гудрун. — Если не человек, то по-твоему кто?