Ушаня нежно заурчала.
– Да… Надо ехать к нему, – задумчиво промолвил дядя Петя. – А на чем ехать-то? Автобусы не ходют… метро закрыто, а в такси не содют! И денег нет. Ладно… Не убежишь от меня, Ушань?
Ушаня, конечно же, не собиралась никуда сбегать.
Дядя Петя дошел до автобусной остановки в Глухово. Сел на лавку и стал смиренно ждать до утра. Потом, не просидев и десяти минут, двинулся своим ходом.
Он шел быстро и уверенно, привыкший покрывать пешком огромные расстояния. Кошка мирно дремала у него на руке. Вторая рука безостановочно работала посохом.
Прошло почти три часа, прежде чем дядя Петя добрался до покосившейся ограды старого, побитого временем деревянного дома и начал тыкать своей палкой в стену, до которой мог дотянуться.
Через некоторое время в окне показалась испуганная физиономия Мицкевича с всклокоченными волосами и тут же пригнулась, словно боясь поймать пулю.
– Кто там?
– Это я!
– Ты? Чего ты в такую темень! – Михаил Моисеич закашлялся и скрылся во мраке дома.
Через пару минут дядя Петя снимал свой дождевик в слабоосвещенной, пропахшей сушеными грибами и рассолом комнатушке.
– А я уж испугался, думал, все! – кряхтел Мицкевич. – То ли братки ко мне пожаловали, то ли скинхеды меня отыскали!
– Миша…
– О-ох ты какая! Тигри-ица, тигрица… – Михаил Моисеич начал гладить кошку.
Ушаня величаво сносила прикосновения еще более корявой, чем у дяди Пети старческой ладони.
– Миша, я к тебе… по этому делу, – сбивчиво заговорил дядя Петя. – Я без этой кошки снова буду не в себе. Времени мало… Что делать будем, а?
– А ниче не делать, – Мицкевич апатично пожал плечами. – Садись, щас я тебе чаю налью. Ты как сюда добрался-то?
– Пешком.
– Во дает, а! Скороход! От Глухово пешком… Может, водочки капнуть для разогрева?
Дядя Петя мотнул головой.
– Ты же понимаешь, что будет?
– Ну будет, дальше что? Я не виноват. Меня ограбили.
– Но ты ж его все это время у себя держал.
Мицкевич категорично помахал жилистой рукой, ища коробку с чаем.
– Вот только без этого, Петр! Не надо грязи! После того, как меня выкинули, я никому ничего не должен. Все! Пусть этот лоб теперь и думает, и отвечает. Если он вообще способен думать.
– Ну а люди-то?
Михаил Моисеич по-рыбьи скривил рот.
– Ну а что люди? Бывает, чего такого… Сколько их можно спасать? Пусть набьют шишек – не в первой! Мне девяносто скоро стукнет. Мне уже на многое все равно. Сын в Америке, за кого переживать-то!
Дядя Петя хмуро щупал небритый подбородок, не зная, чем тут можно возразить.
– Люди, люди… – ворчал Мицкевич. – А вот то, что меня Толик ограбил… нагло средь бела дня. Пьяный! Это не все равно. Я ж его… Они бы мне хоть что-то оставили – я б его одним взглядом… сделал. Он бы даже понять ничего не успел. А тут… Ты ведь не видел, как все было.
– Да я тебя понимаю. Но делать-то что-то надо.
– Ничего не сделаем. Даже если б захотели. Ты сумасшедший, я… еще хуже.
– У тебя «светляки» остались?
– Есть один. А ты че, пустить хочешь? Да не отзовется никто! Эти штуки еще в восьмидесятые вышли из использования.
– Ну дай, дай!
– Никто не будет связываться с джинном. Тем более с таким. Это как стихийное бедствие… как чума… – Мицкевич, кашлянув, открыл шкафчик и зазвенел барахлом.
– Вот, – он протянул другу маленькое ржавое подобие зажигалки. – Только на дорогу выйди, а то увидит кто.
– Спасибо, Миша.
– Да чего уж там… Толку нет, говорю тебе!
Дядя Петя вышел в непроглядную ночную глушь. Ушаня семенила следом.
Дойдя до середины улицы, он вытянул руку и щелкнул «зажигалкой». Мелькнула бледная вспышка. В небе, медленно проступая, засиял огромный призрачный контур треугольника. В его центре забрезжил и начал расти такой же призрачный, но как будто переливчато вращающийся круг. Постепенно круг вышел за границы треугольника, распространяясь все дальше и дальше по небосводу. Потом все разом погасло. И на месте прежних форм возникли новые видоизменяющиеся геометрические фигуры.
«Это послание разойдется по всему свету…» – с грустной тенью надежды подумал дядя Петя.
Кошка обняла его ногу пушистым хвостом. Зеленые блестки ее мудрых, спокойных глаз тоже устремились в небо.
Тем временем в Глухово не спавший из-за болей в спине Борис Генрихович вышел во двор справить малую нужду.
Поглядев в небо, он оцепенел, потом вскрикнул, чуть не упал и бросился в дом.
– Люся! Люся! НЛО! Срочно бинокль! А! Нет! Какой бинокль… Фотоаппарат! Где? Где фотик, Люся?
– Не зна-аю! – донесся из спальни сонно-страдальческий голос.
– Дура! – взвизгнул Борис Генрихович. – Говорю тебе, НЛО! Иди посмотри!
– С-сам смотри… дурак…
Борис Генрихович сдернул с жены одеяло и, бешено ругаясь, подтащил ее к окну.
Там уже все погасло.