Испытание
На утро после праздника в дачном поселке бомбой разорвалась страшная весть: проживавший на крайней улице ничем не примечательный пятидесятидвухлетний Федор Посохин избил жену до полусмерти, а потом разворотил себе мозги электродрелью.
Возле забора дома Посохиных, вздыхая и строя догадки, шатался народ. У калитки стоял милицейский «УАЗ». Карета скорой помощи уже увезла пострадавшую. Вторая готовилась принять труп.
– За что ж он ее так, а? – стонала беззубая старушка в платке. – Себя-то за что?
– Себя – понятно, за что! – мрачно буркнул сухой дед с косматыми бровями, – Я ж говорю, не к добру эти черти на мотоциклах вчера приезжали! Где бога нет, туда они и лезут!
– Господь есть везде, – тихо промолвил возникший за спиной отец Савелий.
Он понимал, как мало значат эти слова. Двадцать лет назад он еще находил в себе силы верить в то, что говорил. Теперь эти силы иссякли.
Отец Савелий знал, что бога в Глухово нет. Как и во всей стране. Как и во всем мире. Бог отошел от дел. Это даже не зависело от того, достроят церковь в поселке или нет, будут туда ходить прозревшие жители или не будут. Но разве он смел о таком помыслить?
В том, что приезжавшие ночью байкеры – плохо сокрытые бесы, отец Савелий даже не сомневался. Они и назвали себя «Племя из ада», куда уж откровеннее? Но вопреки всем убеждениям, к своему величайшему шоку и стыду, он чувствовал, что не так уж и ненавидит их.
«Если бога здесь нет, тогда они тут сила! Что поделаешь, все правильно… Место пусто не бывает. Пусть приезжают, хоть на мотоциклах, хоть на козлах, хоть в одежде, хоть голые с хвостами и рогами. Теперь либо бесы, либо пустыня. Еще неизвестно, что хуже…»
Он тут же обрывал себя и начинал молиться. В голове вспыхивали бредовые картины Босха, увиденные в юности и произведшие на него тогда колоссальное впечатление. Но как ни старался отец Савелий, мысль, что ад все-таки лучше, чем абсолютное ничто, не давала себя победить.
Когда стали выносить накрытого простыней покойника, толпа, ахнув, расступилась. Многие заторопились прочь.
Стоя как вкопанный, отец Савелий смотрел на страшно проступающие под белой материей очертания тела, на торчащие ноги, на свесившуюся землистого цвета кисть, поросшую волосами.
– Помяни, господи боже наш… – прошелестел он, на миг забыв, что перед ним истязатель и самоубийца.
Он посмотрел, как носилки с мертвецом укладывали в кузов, скорбно опустил взор и, шатаясь, будто в полубреду, рассеянно шепча молитву, двинулся по дороге.
Стоял знойный, безветренный день. Солнце щедро поливало лучами главную улицу так, что мелкие камешки сверкали, как блестки на платье. В безоблачном синем небе метались стрижи. Стрекотали кобылки.
Всего через пару часов после трагической новости поселок снова, как ни в чем не бывало, погрузился в ленивую полудрему. До самого шлагбаума не было ни души.
Отец Савелий шел, провожая взглядом уезжающую «скорую помощь», которая на удивление медленно, переваливаясь с колдобины на колдобину, исчезала в сияющей дали.
Он не сразу осознал, что видит лежащие посреди дороги разворошенной стопкой зеленоватые купюры. Доллары.
Отец Савелий подошел к деньгам, нахмурился, в смятении стиснул веки, надеясь отогнать наваждение прочь.
Купюры лежали на своем месте. Он не мог представить, кто, когда и почему обронил их посреди дороги. За время пути ему не встретилось ни одного человека.
Отец Савелий с дрожью вспомнил о жуткой, плюющейся деньгами штуковине, которую последние два года регулярно привозили в поселок бандиты.
Перекрестился. Обернулся по сторонам, силясь разглядеть хоть что-то похожее на человеческую фигуру.
Он подумал, что может взять доллары. Отдача от грешной мысли стиснула душу когтями.
«Так и начинается падение! Диавол во искушение вводит!»
Ему пришло в голову, что, вероятно, это подстроенный соседской детворою трюк. Что, быть может, прямо сейчас за ним из какого-нибудь окошка или из зарослей подсматривают чьи-то бессовестные, озорные глаза.
Одно лишнее движение могло обернуться позором на всю оставшуюся жизнь.